Виктория Аппель – Бабка нашептала (страница 3)

В её худых, узловатых, как корни деревьев, пальцах она перебирала пучок той же самой сухой травы.

Они молча смотрели друг на друга несколько секунд. Тишину нарушало только потрескивание поленьев в печи внутри избы.

– Ну, что стоишь на пороге? – её голос оказался на удивление низким и ровным, без старческой дрожи. Он был похож на тот ночной шёпот за окном, только без влажности. Сухой, как эта трава в её руках. – Заходи, московский гость. Я тебя ждала.

Семён, чувствуя себя школьником, вызванным к директору, переступил порог двора. – Здравствуйте, Матрёна Зимаревна. Меня зовут… – Знаю, как звать, – перебила она его, не повышая голоса. – Семён. Учёный. Языки собираешь. Мёртвые. – Она произнесла это с лёгким ударением на слове «мёртвые», и Семёну показалось, что уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. – Садись.

Он опустился на край скамьи напротив нее, чувствуя себя невероятно неуклюжим и чужеродным в этом неестественно чистом дворике. – Мне сказали, что вы… что вы можете рассказать о местных обычаях. О сказаниях.

– Сказали, – повторила она, и в её глазах мелькнула искорка. – Кто сказал-то? Лес? Ветер? Или может тот, кто в автобусе с тобой сидел? – Она не спросила, а констатировала. Она знала.

Семён похолодел. – Вы… вы знаете о нём? – Я знаю о многих, кто входит и выходит, – она медленно поводила своим светлым взглядом по кромке леса, будто отмечая невидимые вехи. – Он – сторож. Один из. Предупредил тебя, дурака, чтобы ты назад сворачивал. Не послушал. Ну, да ладно. Раз пришёл – слушай.

Она отложила траву и сложила руки на коленях. Её взгляд упёрся прямо в Семёна, пронизывая насквозь. – Ты записывать будешь? Свой ящик говорящий доставай. Пусть слышит.

Семён, с трудом переводя дыхание, достал диктофон. Руки дрожали. Он включил запись, кивнул. – Готово.

Бабка медленно кивнула. Она закрыла на мгновение глаза, будто прислушиваясь к чему-то. Лес вокруг затих. Даже ветер перестал шевелить верхушки елей.

И она начала говорить. Не рассказывать. Именно нашептывать. Тихим, ровным, гипнотизирующим голосом, который, казалось, исходит не из её гортани, а из самой земли.

«Первую быль послушай. Про Хозяина. Не про того, что в лесу бродит, бормочет, людей пугает. Нет. Наш – тихий. Он – Промышленник. Лес для него – не дом. Он сам – лес. Идёшь по тропе, а он уж рядом. Идёт след в след. Ты – он. Он – ты. Шагнешь в сторону – он шагнёт. Остановишься – он стоит. И ждёт. Ждёт, пока не устанешь. Пока не заблудишься в трёх соснах. А он всё идёт. Промышляет. И ведёт тебя. Не в чащу. В себя. В свою глушь. Где уже и троп не было, и солнца не видно. И там ты остаёшься. Навсегда. Становишься частью его. Ещё одним деревом. Ещё одним камнем. А он идёт дальше. Ищет новую добычу. Потому и шепчут: «Не сходи с тропы. Не оборачивайся на шорох. И если тень не по тому краю ложится – беги. Не оглядываясь. Он уже близко».

Она замолчала. Глаза её были широко открыты, зрачки расширены. Семён сидел, не двигаясь, завороженный. Диктофон в его руке тихо потрескивал, записывая мёртвую тишину, последовавшую за её словами.

И в этой тишине из глубины леса донёсся один-единственный, чёткий, негромкий звук.

Хруст ветки.

Будто кто-то невидимый, тяжёлый и неспешный, сделал шаг. Прямо за спиной у Семёна, у самой границы леса.

Он резко обернулся.

Никого. Только тёмная, безмолвная стена из вековых стволов.

Когда он повернулся обратно, Бабка смотрела на него своими светлыми, всевидящими глазами. На её лице снова играла та самая, едва уловимая тень улыбки.

– Первая запись, – прошептала она. – Первая ниточка. Понравилась тебе быль, учёный?

Семён не смог ответить. Его язык будто прилип к гортани. Он лишь кивнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Звук в лесу был настолько явственным, настолько реальным, что не оставлял места для сомнений – кто-то или что-то действительно стояло там, за деревьями, и теперь, после слов Бабки, сделало шаг. Шаг навстречу.

– Хорошая быль, – наконец выдавил он, стараясь вернуть себе хоть тень научной объективности. Он посмотрел на диктофон. Красный светодиод горел ровно. Всё записано. Материал бесценный. – Спасибо. Это… очень необычный образ. Промышленник. Не просто сбивает с пути, а присваивает.

Бабка следила за ним своим пронзительным взглядом, словно читала его мысли, видя борьбу между страхом и профессиональным восторгом. – Это не образ, – поправила она его тихо, но твёрдо. – Это имя. Имя, которое знает. Которое слышит. – Она кивнула на диктофон. – Теперь и твой ящик его знает.

Семён почувствовал новый приступ холода. Он посмотрел на безобидный прибор в своей руке. Просто устройство для записи звука. Не более того. – Вы хотите сказать, что… духи… реагируют на запись? На их упоминание?

– Всё, что имеет имя, существует, – ответила она, как будто объясняла очевидную вещь ребёнку. – Шёпот – это ключ. Тихое имя – самый громкий зов. Ты позвал – он откликнулся. – Она указала узловатым пальцем в сторону леса. – Вот и познакомились.

Она поднялась со скамьи с неожиданной лёгкостью. Разговор был окончен. – На сегодня хватит. Устала. И тебе пора. Перед закатом быть дома. Степан правила рассказал?

– Да, – кивнул Семён, тоже вставая. Его колени немного подкашивались. – Слушайся его. Он тут главный. На людской стороне.

Семён хотел было спросить, а что есть другая сторона, но вовремя остановился. Он и так получил слишком много информации, которую его мозг отказывался переваривать. Он побрёл к калитке, чувствуя себя выжатым.

– Семён! – окликнула его Бабка. Он обернулся. Она стояла на пороге избы, вся чёрная на фоне тёмного проёма двери. – Хлеб-соль на стол положил?

Он вспомнил странные следы на стекле и холодный пот выступил на спине. – Нет… забыл. – Налаживай, – коротко бросила она и скрылась в избе, закрыв за собой дверь без единого звука.

Семён вышел за калитку. Лес по-прежнему молчал, но теперь это молчание было зловещим. Каждая тень между стволами казалась неестественно глубокой, каждый сучок на земле – подозрительным. Ему нестерпимо захотелось оказаться за стеной дома Степана, в уже родной безопасности четырёх стен, пусть и с их странными правилами.

Он почти побежал по улице, не оборачиваясь, спиной чувствуя тяжёлый, невидимый взгляд со стороны леса. Тот самый хруст ветки стоял у него в ушах, накладываясь на мерный шепот Бабки в памяти.

Степан был дома, чинил что-то у печи. – Ну что? Побывал? – спросил он, не глядя на Семёна.

– Да, – Семён сбросил рюкзак, его руки всё ещё дрожали. Он достал диктофон, посмотрел на него с новым, смешанным чувством страха и любопытства. – Она рассказала одну историю. Про… Лешего-Промышленника.

Степан замер на мгновение, потом медленно выпрямился. Он повернулся к Семёну, и на его лице было написано что-то похожее на отстранённость. – Первую? Ну, всё. Поехало. – Он вздохнул. – И что, после рассказа в лесу что-то было? Шорох? Шаг?

Семён сглотнул. – Да. Как будто… кто-то большой наступил на ветку.

– Не «как будто», – поправил его Степан мрачно. – Он. Прозевал тебя вчера, а ты его именем позвал. Вот он и явился. Знакомится. – Староста подошёл к столу и отломил кусок хлеба. – Теперь слушай меня, учёный, если жизнь дорога. Закат скоро. Как стемнеет – ни ногой за порог. Свет в избе не гаси. Хлеб-соль на стол положи. И твой этот… – он ткнул пальцем в диктофон, – …не включай. Ни в коем случае. Понял? Нельзя его голос тут, в доме, слушать. На улицу его вынесет.

– Почему? – не удержался Семён.

– Потому что ты его позвал, но не в дом же звал! – почти крикнул Степан, впервые проявляя эмоции. – Ты хочешь, чтобы он тут, с нами, ночевал? Или чтобы она пришла?

Семён не стал уточнять, кто такая «она». Он молча кивнул, убирая диктофон в самый дальний карман рюкзака. Теперь этот предмет казался ему не инструментом работы, а каким-то проклятым артефактом, ящиком Пандоры, который он сам и открыл.

Он помог Степану приготовить ужин – простую картошку с солониной. Действовал автоматически, мыслями возвращаясь к ровному, гипнотизирующему голосу Бабки. Он уже сгорал от желания прослушать запись, проанализировать фонетику, записать транскрипцию… Но приказ Степана звучал в ушах слишком сурово.

Перед самым закатом, когда солнце уже утонуло в макушках елей, окрасив небо в багровые тона, Семён, преодолевая себя, положил на стол ломоть хлеба и щепотку соли. «Для гостей». Степан одобрительно хмыкнул.

Ночь опустилась на деревню стремительно, как будто кто-то захлопнул крышку. Тьма за окном была абсолютной, живой и плотной. Они сидели при свете керосиновой лампы, не разговаривая. Степан чинил сапог, Семён делал вид, что читает книгу, но не мог понять ни слова.

И снова, ровно как в прошлую ночь, послышался шорох. Но на этот раз не у окна. Сначала.

Сначала до них донёсся другой звук. Глухой, отдалённый, но отчётливый. Как будто где-то далеко в лесу огромное, тяжёлое животное ступало по валежнику. Хруст… Пауза… Хруст… Шаги были неторопливыми, размеренными. Они не приближались. Но и не удалялись. Они просто были. Словно кто-то огромный патрулировал границу между лесом и деревней.

Семён замер, глядя на Степана. Тот не поднял головы, но его руки замерли с шилом и дратвой. Он слушал. Его лицо было каменным.

– Промышленник, – тихо, одними губами, произнёс Степан. – Ходит. Ищет. Чует новенького.