Виктория Аппель – Бабка нашептала (страница 1)
Виктория Аппель
Бабка нашептала
Аудитория замерла, но не от восхищения, а от вежливой скуки. Слайд с диаграммой исчезающих языков мира тускло светился на экране. Семён закончил свою лекцию с ощущением, что бьётся головой о стену. Красивую, академическую, стерильную стену.
– Таким образом, – его голос, сорвавшись на лёгкую хрипоту после полутора часов говорения, прозвучал особенно громко в тишине зала, – со смертью каждого языка, каждой его диалектной ветви, мы теряем уникальный способ восприятия мира. Мы теряем целые вселенные. Спасибо за внимание.
Раздались наигранные и безынтересные аплодисменты. Студенты потянулись к телефонам, профессора старой закалки кивнули с одобрением, но в их глазах читалась одна и та же мысль: «Печально, но что поделаешь? Прогресс не остановить».
Семён собирал свои бумаги, чувствуя привычную горечь. Его страсть, его одержимость для других была лишь курьёзом, археологией смыслов, никому не нужной в мире технологий и глобализации.
В его кабинете, больше похожем на книжный склад, пахло старыми фолиантами и пылью. Он уже собирался домой, когда взгляд упал на конверт, подсунутый под дверь. Без марки, без обратного адреса. Только его имя, выведенное угловатым, старомодным почерком.
Внутри лежала единственная страница. Распечатка с картой глухого района на стыке Свердловской области и Пермского края. Деревня с названием «Полянец» была обведена жирным кружком. К карте был прикреплён с помощью ржавой канцелярской кнопки листок в клетку, испещрённый тем же почерком.
«Семён Викторович. Слышал, вы ищете говорящих на старом наречии. Здесь ещё жива одна. Зовут Матрёна Зимаревна. Местные зовут Бабка. Говорит на языке, какого вы не слышали. Смесь мансийского с говором старообрядцев-кержаков. Помнит всё: сказания, обряды, молитвы старым богам. Но спешите. Она уходит, и язык уйдёт с ней. Спросите про «шёпоток». Да пребудут с вами деды».
Сердце Семёна учащённо забилось. Это был не официальный запрос, не отчёт. Это было послание из другого мира. Мифа. Он несколько раз перечитал записку, вглядываясь в слово «шёпоток». Оно не значилось ни в одном из его словарей.
Он включил диктофон, проверяя запись. Чистый, ровный гул. Потом щёлкнул переключателем. Раздалось лёгкое шипение – статический шум пустоты. В тот вечер ему показалось, что в этом шуме на секунду проступил какой-то другой звук. Словно тихий, прерывивый вздох. Он отбросил эту мысль как плод усталости и воображения.
Он не знал, что это был первый, едва уловимый шёпот. И что ему уже ответили.
Автобус был последним ударом по его городскому самолюбию. Ржавый «ПАЗик» цвета уныния и грязи, пахнущий овечьей шерстью, бензином и кислым потом. Он урчал и вздрагивал, как умирающий зверь, на каждом ухабе грунтовки, что уже второй час не могла решить, дорога она вообще или просто направление в никуда.
Семён сидел у окна, вжимаясь в сиденье, стараясь не касаться липкой поверхности. За спиной две бабки в платках перебрасывались отрывистыми фразами на почти непонятном ему наречии. Он ловил знакомые «окающие» звуки, вплетённые в странные, гортанные слова, и сердце его замирало то от восторга, то от лёгкой, необъяснимой тревоги. Он украдкой включил диктофон, спрятав его в нагрудный карман куртки.
Пейзаж за окном медленно умирал. Щегольские домики райцентра сменились покосившимися избами с замшелыми крышами, а те, в свою очередь, начали встречаться всё реже, пока не остались только бесконечные стены хвойного леса. Ели и пихты стояли плотной, мрачной толпой, подступая к самой обочине, словно желая поглотить хлипкую колею дороги. Светало, но здесь, в чащобе, царил вечный полумрак. Воздух, даже через закрытое окно, стал другим – влажным, густым, пахнущим хвоей, прелью и чем-то древним, первозданным.
На последней остановке, которая представляла собой просто расширение дороги с покосившимся знаком, в автобус ввалился ещё один пассажир. Мужик лет шестидесяти, в выцветшей телогрейке, с лицом, вырезанным из морёного дуба морщинами и непогодой. Он тяжёло опустился на сиденье напротив Семёна, кинул на него один беглый, но пристальный взгляд и уставился в окно, будто высматривая в мелькающих стволах что-то знакомое.
Кондукторша, женщина с лицом, не выражавшим никаких эмоций, почему-то решила только сейчас подойти и принять оплату за проезд, будто знала, что уже никто и никуда не денется. Она протянула руку за деньгами. – До Полянца, – сказал Семён, стараясь говорить громко, чтобы перекрыть рёв мотора.
Кондукторша замерла. Мужик в телогрейке медленно повернул к нему голову. Его взгляд был уже не беглым, а тяжёлым, изучающим. – Тебе что в этом Полянце делать удумалось? – рявкнула кондукторша, и Семён от неожиданности вздрогнул. – Я… к научной экспедиции. Лингвистической. Записать диалект, – смущённо пробормотал он, чувствуя себя школяром.
Мужик хрипло фыркнул. Кондукторша покачала головой, взяла деньги и, отрывая билет, бросила через плечо: – Там одни старики да пьяницы. И диалект у них – матом ругаться. Искал бы себе нормальную работу.
Семён промолчал, сунув билет в карман. Он снова поймал на себе взгляд мужика. Тот не отводил глаз. Молчание затягивалось, становясь тягостным. – К Матрёне? – вдруг хрипло спросил мужик. Его голос был похож на скрип старого дерева. – К Матрёне Зимаревне, да, – оживился Семён. – Вы её знаете?
Мужик усмехнулся как-то беззвучно, только углы его губ дёрнулись вверх. – Все её знают. Бабка она наша. – Он помолчал, переваривая что-то. – И что, она тебя ждёт? – Ну, я писал… точнее, мне передали, что она согласна побеседовать.
– Кто передал-то? – в голосе мужика зазвучала плохо скрытая угроза. – Письмо анонимное пришло. В университет. Мужик медленно, с трудом перекрестился широким, несуразным крестом, глядя в упор на Семёна. – Значит, так… – он протёр ладонью лицо. – Бабка нашептала тебе дорогу, дурак. Нашептала, значит, быть беде.
Семён почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от слов, а от тона. В нём не было ни злобы, ни насмешки. Была констатация факта. Простая и бесповоротная, как приговор. – Что вы имеете в виду? – попытался он парировать, но голос выдал его, прозвучав чуть выше обычного.
Мужик больше не смотрел на него. Он уставился в окно, и его лицо стало отрешённым, каменным. – Сам узнаешь. Коли живой останешься. Только запомни: что услышишь – забудь. Что увидишь – не верь. А лучше вообще сойди на следующей. Развернись и уезжай. Пока не поздно.
Больше он не проронил ни слова. Через полчаса автобус, содрогаясь, замер на очередном уширении дороги, что значилось остановкой. Мужик поднялся, кивнул кондукторше и, не глядя на Семёна, вышел. Он не пошёл к видневшимся вдалеке избам, а свернул прямо в лес, на тропинку, едва заметную среди папоротников, и растворился в зелёном мраке через несколько шагов.
Автобус тронулся с места. Семён сжал в кармане диктофон. Запись шла. Он перемотал на начало и поднёс к уху наушник.
Сквозь рёв мотора и скрип сидений он услышал свой голос: «…к Матрёне Зимаревне…» Потом пауза. И потом – низкий, сиплый шёпот мужика, от которого кровь стыла в жилах: «Бабка нашептала тебе дорогу, дурак…»
А после, в следующей паузе, там, где должно было быть только шипение, ему снова почудился тот самый звук. Тихий, влажный вздох. Совсем близко.
Он резко выдернул наушник. Сердце бешено колотилось. Вокруг него лес смыкался, всё гуще, всё темнее. Дорога впереди казалась тоннелем, уводящим в самое чрево неизвестности.
Он понял, что точка невозврата уже осталась позади.
Автобус, пыхтя чёрным дымом, скрылся за поворотом, проглотив последние признаки цивилизации. Грохот мотора быстро сменился оглушительной, давящей тишиной.
Семён остался один на краю грунтовки. Точнее, не на краю, а в её середине, ибо дорога здесь и была единственным признаком того, что человечество вообще когда-то до сюда добралось. С одной стороны тянулся невысокий, но колючий и мрачный частокол из елей, с другой – начинался спуск к болотистой низине, откуда тянуло сыростью и прелью.
Воздух был на удивление густым и прохладным, несмотря на время года. Он пах не просто лесом, а какой-то глубокой, старой сыростью, перегнившей хвоей и водой, что стояла без движения столетиями.
Деревня Полянец виднелась впереди, метров за триста. Она не «раскинулась», а скорее «сгрудилась» у дороги, будто пытаясь занять как можно меньше места, спрятаться. Десяток изб, половина из которых выглядела заброшенными, с провалившимися крышами и пустыми глазницами окон. Две избы поближе к дороге были покрашены когда-то синей краской, теперь облупившейся и посеревшей. Посередине стоял самый крепкий, на вид, дом с резными наличниками, но и они были покрыты толстым слоем пыли. Никаких признаков жизни: ни машин, ни детей, ни собак. Только ворон, сидевший на коньке самой дальней избы, неподвижный, как из чугуна.
Тишина была не просто отсутствием звука. Она была живой, плотной субстанцией. Семён инстинктивно прислушался, и его слух, отточенный годами работы с аудиозаписями, начал вычленять из этой тишины отдельные слои. Глухой, едва уловимый гул – может, от дальнего тракта, а может, и нет. Шорох листьев на осине у дороги. И… что-то ещё. Словно чьё-то тяжёлое, мерное дыхание. Оно исходило отовсюду: из леса, из болота, из самой земли под ногами.