Виктория Александрова – Окись серебра (страница 19)

София нервно сглотнула, оттянула руку подальше, слыша скрип тетивы, и выпрямила пальцы. Непроизвольно вместе с ними расслабилась правая рука, и стрела упала, не долетев до мишени метра полтора.

— Ничего, — улыбнулся Хельмут, кивая оруженосцу. Тот сбегал и поднял стрелу. — Ни у кого с первого раза не получается. Попробуй ещё.

Он встал сзади неё, сжимая её запястья и помогая правильно натянуть тетиву и прицелиться, и эта внезапная близость снова заставила Софию затрястись. Все прикосновения напоминали ей прошедшую ночь: так же Хельмут проводил кончиками пальцев по её позвоночнику, так же дотрагивался до запястий и плеч, а она млела и дрожала в его объятиях… Господи, не стоило ей проситься стрелять сейчас, пока не улеглись первые впечатления и супружеская близость не вошла в привычку… Но отступать было некуда. София крепко зажмурилась, чтобы избавиться от навязчивых мыслей, и натянула тетиву. В этот раз сработали только пальцы и стрела вонзилась в самый край мишени, но и это обрадовало девушку настолько, что она рассмеялась.

— Так-то лучше, — сказал Хельмут. — И помни: руки не расслабляй.

Он учил её стрелять долго, пока не стемнело. Двор постепенно пустел, из открытых окон повеяло запахом жареной рыбы — вот-вот настанет время ужина. Наконец, когда Софии уже в третий или четвёртый раз удалось запустить стрелу прямо в центр мишени, Хельмут объявил, что им пора. Он отпустил Рихарда и, взяв Софию за руку, отправился в оружейную.

Там было пусто, и слабый свет из небольшого окошка под потолком отвоёвывал у тьмы серебряную паутину в углах, развешанное по стенам оружие и покрытые тонким слоем пыли скамейки. Хельмут повесил на крючок колчан, снял с лука тетиву, София же замерла рядом, у стены, не зная, что ей делать. Уходить одной не хотелось — хотелось просто поговорить с мужем, ни о чём, о всякой ерунде…

Она пока ещё не привыкла к его постоянному присутствию в её жизни и не знала, с чего начать.

— С-спасибо, — пролепетала София. — Наверное, я очень плохая ученица.

— Вовсе нет, — улыбнулся Хельмут. — Просто нужно пробовать ещё. Я учился стрелять с детства и до сих пор стараюсь совершенствовать свой навык. Стоит приказать оружейнику сделать лук специально для тебя. Мне кажется, мой тебе не очень подходит: он едва ли не с тебя ростом.

София рассмеялась, не зная, что ответить. В оружии она совершенно не разбиралась, но лук Хельмута не показался ей слишком сложным в обращении. Тут же ей подумалось, что она выглядит глупо, но мысль о том, что Хельмут с таким же успехом мог судить о вышивальных нитках, немного успокоила.

Муж замешкался со стрелами, и Софии пришлось поторопить его.

— Мы можем опоздать к ужину, — сказала она, коснувшись его плеча.

— Да не опоздаем, — отозвался Хельмут и попросту выронил на пол охапку деревянных стрел с блестящими затупленными наконечниками.

София не успела и глазом моргнуть, как он прижал её к себе и чуть подтолкнул назад — спиной она почувствовала холодную шершавую стену. Так вышло, что она не могла пошевелиться: сзади мешала стена, а спереди — Хельмут. Но всё же кое-как ей удалось поднять руки и обхватить ими его талию. А его рука уже скользила по её бёдрам, задирая юбку… Софии подумалось, что неправильно было бы делать это не в постели. Здесь, в оружейной, холодно и пыльно… а вот прикосновения мужа дарили ощущение теплоты внутри.

— Вдруг кто-то зайдёт, и нас заметят? — громко выдохнула София, чувствуя его губы на своей шее. Нет, ей не хотелось, чтобы он перестал, — ей правда было страшно, что кто-то случайно заглянет в оружейную… Это мешало расслабиться и постоянно отвлекало от его прикосновений и поцелуев, которые становились всё горячее и настойчивее.

— Я запру дверь, — улыбнулся Хельмут, и через пару мгновений в оружейной воцарился мрак, пробиваемый лишь серым светом из маленького окошка.

Но глаза быстро привыкли к темноте, и снова София поняла, что не может оторваться от взгляда Хельмута. А он уже шарил ладонями по её спине, нащупывая шнуровку платья, но потом, видимо, решил, что не хочет этим заниматься. Поэтому он сжал её запястье, приближая руку к пряжке своего ремня.

София поняла, что от неё требуется. Ощутив невероятную, невесть откуда взявшуюся смелость, она расстегнула ремень Хельмута, скользнула рукой под штаны и брэ — и поняла, что всё сделала правильно, когда услышала тихий, сдавленный стон.

К ужину они всё же опоздали.

Вдовья башня[12]

В скуповато освещённом просторном кабинете царила тишина. Лишь изредка откуда-то издалека доносился звон колокола, или чьи-то переговоры во внутреннем дворе или коридоре поблизости, или ржанием лошадей и лаем собак. Внезапно эту тишину разорвал робкий стук — тем не менее, он был громче, чем все остальные звуки. Через мгновение дверь открылась.

Служанка принесла небольшой запечатанный свиток, дождалась, когда лорд Штейнберг заберёт его, сделала неумелый реверанс и вышла.

Кристина, полулежавшая на диванчике в углу у окна, оторвалась от книги. Генрих молчал несколько секунд, но, поймав её вопросительный взгляд, улыбнулся и произнёс:

— У Штарков родился третий сын. Зовут на церемонию имянаречения.

Тогда Кристина отложила книгу и осторожно встала, инстинктивно прижав руку с животу. Чем дольше продолжалась её беременность, тем более неуклюжей, беззащитной и неповоротливой она себе казалась. К тому же тренировки с мечом пришлось прервать, и Кристина боялась растерять навык. Того и гляди, к зиме забудет, каким концом меча надо колоть. И как ей тогда защищать себя, своих близких и будущего ребёнка?

Да и над внешним видом после родов придётся поработать…

Но каждый раз, когда она смотрела на себя в зеркало, то видела всю ту же невысокую, стройную, подтянутую девушку с большими глазами и неровно остриженными волосами, собранными в маленький хвост на затылке. О том, что она уже пять лун носит ребенка, говорили лишь увеличившиеся живот и грудь.

— А мы успеем? — Кристина приблизилась к сидящему за столом Генриху, приобняла его за плечи сзади и заглянула в письмо, чтобы посмотреть дату.

— Если выедем завтра, то успеем. — Он обеспокоенно взглянул на Кристину. — Ты точно хорошо себя чувствуешь, чтобы ехать?

— Точно, — чуть покраснев, улыбнулась Кристина. Она уже привыкла и к тошноте, и к слабости, и к головокружению, и к прочим «прелестям» беременности, и сейчас, на пятом месяце, переносила всё это куда легче, чем в начале. — Только мне надеть нечего… Моё красное платье на живот не налезает, ткань на лифе не тянется совсем.

Генрих смерил её внимательным взглядом. Сейчас на Кристине было шелковое серое платье с чёрной и золотой незатейливой вышивкой на неглубоком вырезе и шнуровкой спереди. Оно было весьма скромным, повседневным, как и большинство её платьев. Поэтому для праздника следовало выбрать что-то другое.

Кристина видела, как на различные церемонии и торжества одеваются благородные дамы. Шелка насыщенных цветов, блестящий бархат и прозрачная парча заморского производства, золото, серебро и драгоценные камни разных сортов, а зимой — тонкая, ярко окрашенная шерсть, дорогая кожа и редкие меха. Сама же она не любила наряжаться, у неё было всего одно праздничное платье на все сезоны, которое теперь невозможно было надеть из-за увеличившегося живота.

Кристина не любила этикет, Кристина не любила моду, Кристина не любила большинство общепринятых традиций касаемо того, как надо одеваться. В одежде она предпочитала в первую очередь практичность, а потом уже красоту. Поэтому многослойных длинных подолов и шлейфов, рукавов до пола и жёстких корсажей в её гардеробе не было.

— Да, для леди ты одеваешься чересчур скромно, — заметил Генрих, который всегда носил на первый взгляд простую, но всё же дорогую, искусно, добротно и со вкусом выполненную одежду.

— Просто не хочу тратиться на тряпки, — пренебрежительно скривилась Кристина.

— Да-да, а теперь тебе не в чем поехать, — хмыкнул он. — Конечно, можно приказать нашей замковой швее, но она вряд ли до завтра успеет сделать что-то приличное. Зато… знаешь, от моей матери кое-что осталось… Хотя она была повыше тебя. Правда, не знаю, согласишься ли ты…

— А что такого? — подняла бровь Кристина. — Давай я что-нибудь примерю, если ты не против. Может, что-то понравится.

Слышать о леди Виктории было несколько странно. Генрих почти ничего не рассказывал о своей матери, да и Кристина не настаивала. По себе она знала, какую боль порой могут приносить воспоминания о почивших родителях. И она не видела её портретов, не находила каких-либо её вещей, поэтому была удивлена тому, что от неё остались платья, которые она может примерить.

— Хорошо, пойдём, — улыбнулся Генрих, откладывая пергамент.

Они вышли из кабинета, дошли до винтовой лестницы в конце коридора и поднялись на верхний этаж башни, названной Вдовьей. Осторожно шагая по узким ступенькам и придерживая подол платья, Кристина задумалась, что ей не следовало бы сюда идти: от слуг она узнала, что в эту башню переселялись все леди Штейнберг, как только умирали их супруги. И, если она переживёт своего мужа, ей тоже придётся… Кристина покачала головой. Ну что за бред. В такие вот «плохие приметы» верят только глупые селянки.

Тут же она тоскливо вздохнула. Натали верила в приметы, но глупой не была, даже наоборот. Хотя вряд ли она бы предостерегла госпожу подниматься в башню с таким названием, просто посоветовала бы ей гнать прочь дурные мысли. Девушка говорила, что если часто думать о чём-то плохом, то это самое плохое непременно произойдёт хотя бы потому, что ты его ждёшь. Кристина была полностью с ней согласна — она испытала это на себе, и не раз.