Виктор Жулин – «Ему и больно и смешно» (страница 3)
…Музыка вытекает из гаража чистым и ясным женским голосом. Господи Иисусе! Что это? Быть не может. Это же “The Road To Babylon”.
“Ла ла-ла-ла ла,
Ла ла-ла-ла ла,
Ла ла-ла-ла ла, Babylon!”
Мы начинаем подпевать и дирижировать. Удивительно. В гаражной российской глуши, в семь утра разливается в воздухе Manfred Mann, которого и в более цивилизованных местах давно позабыли. Оказывается, Магистр «показал» Виктору несколько альбомов Манфреда (или подарил?), и последний его полюбил. Поистине, люди ассоциируются каким-то чудесным образом. Они поначалу даже не догадываются, что у них много родственных представлений и вкусов, и лишь по истечении жизни открывается общее. Кто бы мог подумать, что Майк Любовиц (впоследствии Манфред Мэн), пацан из Иоганнесбурга, «замутивший» психоделический рок в шестидесятых и разродившийся светлым мелодичным альбомом “Roaring Silence” в 1976-м, станет любимым музыкантом жителей Верхнеднепровского и удостоится прослушивания в семь утра лета 2005-го от Рождества Христова?..
– Пацаны, знаете, пацаны, хотите верьте, хотите – нет, вы – классные пацаны…
А что? Мы и вправду ничего. Конечно, немного “down hill”, т.е. уже спускаемся с горы, а не поднимаемся на неё. Зато, зато… в нашей клавиатуре не две октавы, как у начинающих, а сколько положено, полный ряд.
Разбираем кострище, уносим в гараж посуду и уходим в город. Сначала провожаем Духова и дядю Игоря до автостанции – они возвращаются в Сафоново. Потом идём к Михалычу. Виктор провожает нас до подъезда. Начинается новый день.
***
«…Волею Божией на поле брани Руси с Литвой возник приют мира и молитвы; где слышались враждебные крики сражавшихся, раздались священныя песнопения; где поднимался оружейный дым, пошло к небу курение кадила. И не один русский, идя на врагов, получал молитвенную помощь от подвижников (Болдинской) обители, не одно сердце, возбуждалось этой помощью к защите веры и Отечества».
Благодаря Елене Николаевне, женщине с весёлыми глазами, к одиннадцати часам мы добрались до Свято-Троицкого Болдинского монастыря. Два цвета вокруг – белый и зелёный. Белый монастырь и зелёная трава в окружении зелёного леса. За стеной – пруд, подёрнутый ряской. От берега к воде идут мостки, но начало их провалилось, а остаток смотрится как инсталляция. В монастыре тихо. Только-только начали восстанавливать главный храм, взорванный немцами при отступлении. Сегодня воскресенье – работы не ведутся. В другом, восстановленном храме, крестят маленьких девочек. Пока молодой поп читает, что положено, одна девочка кричит. Наверное, проголодалась.
Мимо нас по дорожке широким шагом проходит настоятель. За ним семенит монах. Он лыс и длинноволос.
– Батюшка, не прогневайтесь, не позволите ли… – голос заискивает. Сцена почти хрестоматийная: важный, уверенный руководитель и униженный просящий подчинённый.
По двору разбросаны могилы. Михалыч говорит, что это лишь те, которые видно, а так, – весь двор – кладбище. На некоторых чугунных плитах выбито изображение черепа с костями. Видимо, раньше так обозначали смерть.
Уходя, кланяемся. Спасибо преподобному Герасиму, Болдинскому чудотворцу, который 475 лет назад устроил это место.
Мы рядом со Старосмоленской дорогой. Когда-то это был сквозной тракт в центр, теперь же лишь кусочки грунтовки с редкими метрами асфальта. По ней мы едем дальше, в Дорогобуж.
Слава Богу, что Дорогобуж не стал центром российской наркомании, что было бы не удивительно для города, на гербе которого красуются вязанки (бунты) конопли. К счастью, жители понимают, что конопля, которая обеспечивала в прошлом благосостояние края, использовалась лишь как сырьё для изготовления пеньки. Дорогобуж – город маленький, гораздо меньше, чем Сафоново. В центре находится крепостной вал и Детинец – крепость, от которой ничего не осталось. Т.е. осталось название. Это – Верхний город. Есть ещё Средний и Нижний. Ниже Нижнего течёт Днепр. Почти двести лет назад одноглазый Кутузов гнал здесь из России Наполеона. В честь победного сражения на Детинце установлена колонна. Ещё на Детинце есть могила, где похоронены солдаты последней войны. Во всех трёх городках (Дорогобуже, Сафоново и Верхнеднепровском) жители не забывают погибших в Великой Отечественной войне – у могил стоят живые цветы, и горит газовый огонь.
В Сафоново я прощаюсь с любезной Еленой Николаевной, Магистром и поступаю в распоряжение Духова. Не в силах остановить движение, я приглашаю его пройтись по городу. Отдохнувший Духов соглашается. По дороге мы осматриваем достопримечательности: улицы Ленина, Советскую и Коммунистическую, центральный парк, рынок. Духов рассказывает о своём творческом пути, о том, как судьба свела его с Магистром, Гением Космического Пространства. Называются привычные слуху пункты: Верхнеднепровский, Сафоново. Но звучат и странные: Надпространство, Чёрные Дыры. Очевидно, где-то там (и где-то здесь) их линии пересеклись и полетели на одной волне. Где-то здесь (и где-то там) они заболели общей болью за семьи, за друзей, за замечательное место, где мы все живём… И там, и здесь они играют в игру, которая увлекла и меня. Кто знает, справится ли мир без Магистра и его подручных. А вдруг не справится?
…В родовом гнезде Духова жизнью управляет его мама. Это она, в конце концов, настояла, чтобы я немного поспал.
После сна со мной приключился комический случай, из разряда тех, которые бывают с гостями, не знающими семейных традиций. Дойдя до туалета, я увидел, что на унитазе, покуривая, сидит человек. Я извинился.
– Заходи, заходи, – сказал человек, поднимаясь, – это они, понимаешь, загоняют меня сюда. Не дают курить в квартире.
Слава богу, не то, что я сперва подумал.
После обеда, ужина и чая, которые следовали один за другим, гостеприимные хозяева отпустили меня на московский поезд.
Мы идём с Духовым по ночному городу. Тепло. Август. На небе опять звёзды…
Ещё одно место на Земле, которое стало ближе.
P.S. Вот так. Поймали сомика – и съели. В октябре пойдём на налима.
Весна – штат Вермонт
– Здравствуй, Том, – сказала снизу дочь, когда Джейн отворила дверь. – Ты не опоздал, заходи. Хочешь чашку чая?
– Нет, милый, я позавтракал. – Том с удовольствием посмотрел на светлые, с пепельным оттенком кудри Сью. Он не спешил входить и не спешил прикоснуться к дочери. Чем неторопливее движения, тем сильнее желание, и тем больше чувств выскользнет из его пальцев и растечётся по её маленькому телу. Может, сейчас вообще не дотрагиваться до неё. Впереди длинный день, и ещё будет уйма возможностей лёгким ветром пролететь над её волосами, и потом увидеть, как наполняются светом её глаза, – смесь удивления и радости, – как руки вздрогнут в ответном движении.
– Знаете, – бодро сказал Том, – я не стану входить, а возьму вещи и уложу их в багажник. Давайте рюкзак и еду.
***
Город только просыпался. Мягкий весенний ветерок поднимался с озера, пошевеливая деревья, усыпанные розовыми цветами. Проехал мальчик-газетчик. Не останавливая велосипеда, он бросал на газон газеты, упакованные в плёнку. Том сел за руль и распахнул двери. За пять лет он привык к небольшому городу. Нью-Йорк отпустил его. "Всё равно, что с завода попасть на ферму", – думал тогда Том, – "другой ритм, другой объём, другие звуки и запахи". Здесь, в провинциальном Берлингтоне, не заснёшь ночью в метро, не потеряешь контроль, как в людском водовороте Пятой Авеню. Здесь нет транспорта под названием Ноев ковчег, который без конца курсирует по станциям Новых Ощущений. Что делать: Нью-Йорк – один. Зато мир у подножья Зелёных гор прозрачнее. Жители медлительнее и внимательнее друг к другу: многие переплелись корнями и ветками за долгую жизнь нескольких поколений…
– Куда поедем? – спросил Том, когда Джейн и Сью уселись на заднем сиденье "Плимута".
– Может быть, на Шамплейн, к нашему месту? – осторожно предложила Джейн.
– О"кей, – отозвался Том и повёл машину из города.
– Папа, только езжай не быстро, а то мне страшно, – попросила Сью.
– Не волнуйся, – Том вспомнил, что у дочери настал этап выдумок и подражания. Он никогда не устраивал гонок с пассажирами, не любил их пугать. Скорее всего, Сью ездила с кем-то, кто просил Джейн ехать тише.
Внизу замелькали мачты яхт. Они чуть покачивались в голубой воде озера. Том включил радио. Слушая свою музыку, Том становился добрей. Он как бы говорил с людьми своего круга, мысли которых понятны, благодаря языку, который он усвоил.
– Мне нравится эта песенка, – сказала Сью вслед за бархатистым мужским голосом, который выпевал "Any time she goes away".
– Мне тоже, – подтвердил Том. Он верил, что сумел передать дочери ген "музыкальности". "Надо только подождать, когда она созреет для симфонической музыки", – думал Том, – "если во время концерта у неё по спине поползут мурашки, значит, ген – на месте".
"Any time she goes away" – снова пропел голос. Том посмотрел на жену с дочкой в зеркало. Всё, как всегда. Как будто не было полутора лет кошмара, из которого, казалось, не выбраться.
Дорога начала петлять вдоль изрезанного берега, то поднимаясь на залитые солнцем холмы, то спускаясь в тенистые распадки. На развилке он свернул направо, чтобы южнее попасть на семнадцатую дорогу, которая вела к небольшой бухте, окружённой лесом. Посреди клёнов и елей Джейн как-то нашла уединённую поляну, выходившую к воде. Они не раз приезжали сюда, когда им хотелось побыть одним. В этом месте они могли слышать друг друга. Здесь Том чувствовал себя уверенно, будто становился капитаном команды. И команда из одного, а потом из двух человек с удовольствием подчинялась, принимая его руководство.