Виктор Зайцев – Побег (страница 2)

Вот я и двигаюсь прямо на север, в поисках ближайшей маленькой деревеньки. Большое село по пути пришлось миновать, не заходя к магазину. В таких селениях найдётся слишком много свидетелей, да и опорный пункт милиции с участковым может оказаться. Именно их, тех самых приметливых свидетелей я и стараясь избегать. Пришлось обходить село по тропинкам, стараясь найти ту самую, нужную мне тропку. Да поспешить, пока не стемнело. По моим подсчётам, время подходит к вечеру, пора искать место для ночлега и, желательно, купить перед этим хотя бы хлебушка. А у нас не Украина, деревни располагаются не в трёх километрах друг от друга, а в десяти-двадцати, иногда и тридцати верстах. Особенно это относится к Пермской области.

Поэтому, после обхода стороной крупного села, я долго раздумывал, какую тропинку выбрать. Наконец, положился на свою удачу, и двинулся к северу по самой неприметной тропке, где давно никто не проходил. Хороша удача, если подумать — отсидел два месяца невиновным, чуть не получил приговор, так и оставшись невиновным. Почему в этом уверен? Очень просто, оправдательные приговоры появились в наших судах только к середине девяностых годов. А сейчас, в середине восьмидесятых, как бы судья меня не оправдал, никто не отпустит на свободу. Приговор сразу обжалует прокуратура, на судью накопают всякого дерьма. В результате судья окажется либо в дурке уволенным, либо со мной на скамье подсудимых. Найдут за что, как говорится, был бы человек — статья найдётся.

Так вот, прошёл я по заросшей тропинке километров пять, а то и больше и, наконец, повезло. Маленькая деревенька из десятка домов, увы, без магазина. Судя по небольшому просёлку с правой стороны от моей тропки, приезжает автолавка, скорее всего, пару раз в неделю. Да, не повезло мне с магазином, придётся жить на подножном корму. Не приближаясь к деревеньке, чтобы не оставить следов, я развернулся почти обратно, на северо-запад, и прошагал ещё пять с лишним километров. Наконец, когда солнце уже прикоснулось нижним краем диска к горизонту, я решил остановиться на небольшой горке, где ветерок хоть немного сдувал мошкару и злющих комаров.

Над разведённым костерком повесил кипятиться котелок, зачёрпнув им воду из ближайшего родника. В ожидании сел чистить набранные грибы, которых оказалось больше, чем достаточно. Сухари решил пока сэкономить, неизвестно, чем обернётся будущее. За чисткой грибов впервые надолго задумался, что собственно произошло, и кто я такой? Одним из последних моих, именно моих родных воспоминаний, была память о реанимации, где я неожиданно очнулся. Очнулся на краткое время, чтобы после пары минут ясных мыслей умереть. Только сейчас я понял, что именно тогда умер, а не потерял сознание.

Очнулся я мгновенно, в твёрдом уме и ясной памяти, как писали романисты. Более того, в моём теле ощущалось отсутствие старческих болячек, а в мышцах — хорошо развитая мускулатура. Ни о каких семидесяти годах, в которые я попал в реанимацию, речи не было. Для более полного осознания своего положения и тела, пришлось встать с бетонного пола и осмотреться. Помещение, где я оклемался, оказалось до боли знакомым, обычная камера КПЗ или ИВС — изолятор временного содержания, причём старого варианта, без железных коек, с общими нарами вдоль дальней от входной двери стены. На этих нарах сидели двое уголовников, судя по татуировкам и ужимкам, судимые за хулиганку и телесные повреждения. Одним словом, драчуны.

Прервав свой разговор, оба удивлённо посмотрели на меня, а я левой рукой машинально вытер сырые подтёки на своём левом виске. Ладонь руки оказалась в крови, и мысли старого оперативника сработали вполне стандартно, — «меня пытались убить, а сейчас попытаются закончить свои планы». Словно услышав мои предположения, уголовники неторопливо принялись подниматься, сжав кулаки с кровавыми отметинами на костяшках пальцев. Однако не угадали ни одной буквы. Кем бы ни был владелец тела прежде, я справился с этими бакланами довольно просто. Тем более, что дрались они, как дровосеки, с широкими замахами рук и без движения ног. Как говорится, сильно, но глупо.

Хоть я умер в полностью изношенном организме, но очнулся-то в новом и довольно сильном теле. Поэтому легко скользнул под правую руку левого от меня мужика, воткнул свой кулак в его солнечное сплетение и толкнул соперника спиной на пол, с одновременной подсечкой. Не спортивной подножкой, конечно, а резко наступил противнику стопой под ногу. Никаких шансов устоять у того не осталось, он грохнулся так сильно, что напомнил падение шкафа в квартире. Его приятель даже не успел развернуться, только повернул ко мне голову, в которую я и влепил классический удар кулаком справа по челюсти. Боксеры, по-моему, называют его «крюк». Для надёжности добавил удар коленом в пах.

Итак, за пару секунд мои сокамерники оказались лежащими на полу, что дало мне возможность первым делом связать им руки за спиной их же рубахами, затем обыскать и уложить животами на пол. Бетон тёплый, не замёрзнут. Результат обыска меня не сильно удивил, но заставил задуматься. Уголовники оказались экипированы, как братья близнецы. У каждого оказалось по новой, только распечатанной пачке сигарет «Прима», ровно по двадцать пять рублей мелкими купюрами, и по коробку спичек, словно у молодого солдата, получившего необходимую амуницию в учебке. Не хватало только ложек и расчёсок, так всё это я обнаружил на небольшом столике в углу, противоположном от сортирной ямы.

Усевшись за столик, я задумался, припрятывая найденные деньги под стельки своих кед и за подкладку спортивного костюма. Откуда у арестантов настолько одинаковая экипировка? Словно кто-то выдал им аванс за будущую работу. Похоже, работой этой являлось моё убийство, хотя вряд ли. Скорее всего, уголовники должны были избить меня до полной потери воли и способности к сопротивлению, даже духовному. Непонятно откуда прорезавшаяся мысль подсказала, что наутро будет последнее заседание суда и, наверняка, приговор. Который давно написан и согласован. Ещё память напомнила о моём «неправильном» поведении на нынешнем заседании суда, активном сопротивлении обвинению и не признанию своей вины. Вспомнил, как требовал правосудия, а не заведомого признания меня виновным.

— Почему моим показаниям не верят, а верят этому подростку, который меня оговаривает? То есть слова офицера, честно прослужившего три года в милиции, государство ценит меньше, чем слова квартирного вора, у которого изъято краденое имущество? Я, что ли, его подбросил? И отпечатки пальцев вора тоже я оставил? — Пытался пробить стену непонимания народных заседателей подсудимый, но абсолютно безрезультатно. По их реакции даже владелец тела понял, что приговор уже составлен и озвучен заседателям. На них тоже нашлись рычаги давления, лишение премий, увольнение и так далее, вплоть до отчисления детей из школы.

В это время зашевелились связанные уголовники и пытались даже кричать. Пришлось заткнуть им рты кляпами, разорвав их же рубашки. Судя по рассвету в маленьком зарешеченном окошке, скоро выведут на суд. По нынешним провинциальным привычкам, суды начинаются в восемь утра. «Надо бежать», — возникла мысль, тем более, накануне вечером оба сокамерника-уголовника смеялись на мои слова, что ментов с гражданскими не садят вместе.

— Ты не мент, парень, тебя начальство уволило задним числом за день до ареста. И отсидку получишь в обычном лагере, и поедешь туда простым этапом. Если доедешь, конечно. Так что, лежи и бойся, — демонстративно хохотали уголовники.

Потому и не спал полночи бедный бывший инспектор уголовного розыска, боялся проснуться уже задушенным. Под утро неудачно задремал, чем и воспользовались сокамерники, скинув на пол, принялись избивать, да попали по виску, видимо, своими туфлями. Вот парень и потерял сознание, скорее всего, вместе с жизнью. Тут и я подвернулся, ну и подфартило — получить приговор и быть убитым уголовниками на этапе. Нет, такого удовольствия я прокурору и проклятому Федорчуку не доставлю. Надо бежать по пути в суд, из самого суда выбираться долго, могут конвойники догадаться выстрелить. Только, как я побегу в кедах без шнурков?

Я решил сделать шнурки, оторвав полосу от полы своей рубашки, и попытаться связать верхние дырочки под шнурки в кедах, пропустив под язычками кед. Чем и занялся, стараясь замаскировать свои обувные изменения разорванным и распушённым язычком. Приняв все меры готовности для побега, занялся допросом уголовников, для чего применил заточку, найденную в камере, всунутую между досками столика. Я приставил заточку к носу первого из сокамерников и, не вынимая кляпа, потребовал всё рассказать, пока я не воткнул заточку ему в глаз.

— А потом засуну заточку в руку твоего приятеля, да пну его по голове, чтобы лежал смирно до утреннего осмотра. Меня к тому времени на суд уведут, а ты уже дохлый будешь. Устраивает такая перспектива? Мне терять нечего, лучше ехать на зону авторитетом, если попытаются к убийству привязать. Зато я на время следствия ещё полгодика здесь покантуюсь, докажут или нет, а срок пойдёт. Но ты уже этого не увидишь.

Глава 2

Лесная жизнь

Проснулся я рано, почти на рассвете, практически выспавшись. Видимо, сказалась старческая привычка быстро высыпаться. Накануне вечером после ужина густой наваристой грибовницей, я нарубил сосновых и осиновых веток, ими и укрылся от полчищ комаров и утренней росы. Практически удалось, особых укусов на теле утром я не разглядел, и роса, покрывшая всю траву вокруг, меня совсем не задела. Сразу сходил к соседнему роднику умыться, набрал там кружку чистой воды, чтобы при возвращении к остывшему кострищу заново разжечь костерок. Поставил на него разогреваться оставшуюся грибовницу и кружку с водой, травки для чайной заварки набрал по пути.