Виктор Юнак – Разведчик Линицкий (страница 26)

Когда было снято покрывало с памятника, на его сверкающем белизной мраморном фронтоне все увидели надпись на четырех языках: русском, французском, турецком и греческом. Она гласила: «Упокой, Господи, души усопших. 1-й корпус Русской армии своим братьям воинам, за честь родины нашедшим вечный покой на чужбине в 1920–1921 гг. и в 1854–1855 гг., и памяти своих предков запорожцев, умерших в турецком плену».

В речи на открытии памятника греческий мэр Галлиполи обещал свою заботу и попечение о кладбище, а французский комендант говорил о гордости, которую он испытывает, отдавая воинскую честь доблестным павшим солдатам дружественной армии. Короткую речь произнес и мусульманский муфтий. Он подчеркнул, что для магометан всякая гробница священна, но гробница воина, сражавшегося за свое отечество, особо священна, какой бы веры ни был этот воин. Присутствовавшие на траурном митинге чины корпуса произносили трогательные речи, высказывали пожелание, чтобы после ухода русских из Галлиполи местные власти и жители относились к этому месту как к части русской земли, вспоминали, что на французском кладбище вблизи Севастополя покоится прах тех, кто погиб как захватчик в Крымскую войну, но тем не менее это место оберегалось русскими и там была надпись: «Здесь французская земля».

К подножию памятника было возложено 56 венков, из них 32 от частей, остальные от местных жителей. Характерно, что французы своего венка не возлагали, и это не осталось незамеченным. Надписи на венках были самые разные и вызывали сложные чувства у тех, кому навсегда пришлось оставить пределы своей страны, родных и близких. Символичной была надпись на ленте венка, который возложил Дроздовский полк. Она гласила: «Тем, кому не было места на родине».

Население Галлиполи тепло провожало русских военных, с которыми у жителей: турок, армян, греков – сложились теплые отношения. Для них был устроен «последний парад» русских частей. Мэр города вручил генералу Кутепову памятный адрес. И даже французский комендант, с которым у командования корпуса были не лучшие отношения, прощаясь с командиром корпуса, сказал, что теперь он еще больше уважает русских.

Последний парад. Равнение направо! На ладного в белой гимнастерке, перехлестнутой ремнями генерала Кутепова. На спасенное Знамя. На крест поверх каменного шатра.

Под марш «Прощание славянки» шли в солдатских рядах прапорщики и полковники, подпоручики, штабс-капитаны, сотники, ротмистры… Шли корниловцы, марковцы, дроздовцы… Шла армия. Русская армия…

Потом был короткий сигнал полковой трубы: «Разойдись!» И они разошлись, разъехались, разлетелись по всему свету – от белых скал Босфора до черных болот Африки.

В августе 1921 года уехали кавалеристы и первый эшелон пехоты. Отъезд продолжился в ноябре: в Болгарию уехали остатки штаба пехотной дивизии, Корниловский и Марковский полки, а также военные училища, офицерские школы и госпитали. Все оставшиеся части были переведены из лагерей в город. В начале декабря через Салоники в Сербию отбыли Николаевское кавалерийское училище, вместе с которым отправилась в путь и семья генерала Линицкого, часть Технического полка и передвижной отряд Красного Креста.

15 декабря 1921 года на борт парохода «Ак-Дениз» погрузился последний эшелон, с которым в Болгарию выехал Кутепов со своим штабом. В ожидании отправки в Сербию и Венгрию в Галлиполи был оставлен отряд под командованием генерал-майора З.А. Мартынова, в который вошли Учебный офицерский кавалерийский полк и часть Технического полка.

В сербский город Сремски Карловцы переехал сам Врангель со своим штабом, практически в каждом крупном городе поставив своих военных агентов, которые должны были следить за всеми русскими эмигрантами. Казаки использовались в Югославии на разных работах, а 1-я кавалерийская дивизия (более 3300 человек) находилась на службе в корпусе пограничной стражи королевства. В Югославии врангелевцы пытались создать своего рода «государство в государстве». Это вызвало возмущение у сербских политиков. В марте 1922 года глава сербской крестьянской партии Московлевич обратился в Скупщине с запросом к правительству: «Известно ли Вам, кто такой Врангель и признает ли его наше правительство?.. Если не признает, то как он может иметь своего военного агента и своего помощника в Белграде, которые распоряжаются судьбой русских беженцев?.. Известно ли Вам, каким гонениям подвергаются те русские, которые не желают быть орудием для авантюристических замыслов Врангеля и его помощников?..» Министр иностранных дел Нинчич ответил очень невразумительно, сославшись на то, что пребывание Врангеля якобы носит «совершенно частный характер».

Точку в истории «галлиполийского сидения» поставил отъезд в мае 1923 года около 120 последних русских галлиполийцев в Сербию, где они стали дорожными рабочими в местечке Кральево.

Новая жизнь

Дракины в дореволюционном Бердянске были довольно известной фамилией. Фёдор Ардальонович Дракин был выходцем из семьи инженера и сам пошел по инженерной части. Но, когда началась германская война, его призвали в армию и он уже в качестве инженера железнодорожных войск занимался тем, что следил за сохранностью стальных магистралей, помогал укреплять бронепоезда и делал по венному ведомству любую другую работу, которую от него в тот или иной момент требовало военное начальство. С началом Гражданской войны он даже не колебался, чью сторону принять – он живо откликнулся на призыв Антона Ивановича Деникина и стал военным чиновником, которому поручалась любая работа, – и ни разу он не подвел.

У него была семья: жена, Мария Николаевна, в девичестве Трусовская-Майер, полька по национальности, жившая с ними сестра Федора Ардальоновича Александра и дочь Катя, родившаяся в 1907 году. С Марией Николаевной вообще произошла занятная история. В раннем детстве ее усыновил друг семьи, директор гимназии, в которой она училась, Николай Федорович Майер, и она очень долго считала его своим отцом. И только уже будучи взрослой узнала, что никакая она не Майер, а Трусовская, но тем не менее теплые чувства к воспитавшему ее Николаю Федоровичу у нее остались до конца дней.

Дракин служил сначала в Вооруженных силах Юга России, затем в Русской армии барона Врангеля. Когда Белое движение пошло на спад, семья Дракиных оказалась в Крыму. Федор Ардальонович оказался весьма дальновидным человеком и еще летом 1920 года, когда генерал Врангель пытался перехватить инициативу у красных и закрепить за собой Крым, спокойно, до начала всеобщего умопомешательства погрузил всю семью с вещами и кое-какими накоплениями на турецкий пароход «Кизил Ермак», который и доставил все семейство на греческий остров Проти в Ионическом море. Затем оттуда перебрался в Галлиполи, к своим сослуживцам по Русской армии.

Природная хватка не дала пропасть Федору Ардальоновичу и после переезда в Сербию. Он же был первоклассным специалистом, инженером-путейцем, и прекрасно понимал, что с такой профессией он не пропадет даже на чужбине. Сложнее было с дочерью – пятнадцатилетней Кате нужно было дать образование. Но здесь ему помог случай.

Сербия, которая тогда входила в состав Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев, став одним из самых гостеприимных государств Европы и приняв в период с 1919 по 1923 год на своей земле до 50 тысяч российских беженцев (гражданские и военные эшелоны российских граждан, эвакуировавшихся из портов Черного моря, а позднее и из беженских лагерей в Турции, Греции, Египте, на Мальте), не могла разместить всех в одном лишь Белграде. Расселение русской эмиграции шло по всей стране, в том числе и в Воеводине, где в русских колониях часто встречались такие громкие фамилии, как Шереметьевы, Гагарины, Апраксины, Мусины-Пушкины, Волконские, Долгоруковы и многие другие.

Дракины прибыли в Белград. Долго искали комнаты, которые можно было бы снять незадорого. Нужно было считать каждую копейку – ведь неизвестно, как быстро ему удастся найти работу. Нашли такую в тогдашнем предместье Белграда – Земуне.

Затем Федор Ардальонович направился к русскому военному агенту, генералу Потоцкому, проживавшему в Белграде. Дракин, хоть и служил при военном ведомстве, но военным не был. Зато его «галлиполийское» прошлое вполне могло ему помочь в поиске работы, чем собственно и занимались военные агенты Врангеля помимо обычного учета кадров.

Сорокаоднолетний генерал-майор Дмитрий Николаевич Потоцкий, выпускник Пажеского корпуса и Николаевской академии Генерального штаба, в германскую войну командовал сначала 25-м Донским казачьим полком, а затем бригадой 4-й Донской казачьей дивизии. В Гражданской войне почти не участвовал по причине собственного невезения (или рока, как кому больше нравится). Боевой генерал, Георгиевский кавалер дважды попадал в плен к большевикам. Первый раз, когда, будучи командующим Ростовским округом Войска Донского, в конце ноября 1917 года четверо суток сопротивлялся в осажденном Ростовском вокзале красногвардейцам, пока не сдался Военно-революционному комитету, после чего был отвезен на вспомогательный крейсер «Колхида» в распоряжение матросского отряда, прибывшего из Севастополя. Его быстро обменяли на пленных матросов и освободили. А второй раз, когда в январе 1918 года, возглавляя белый партизанский отряд, был разбит отрядом Донского военно-революционного комитета Подтёлкова (того самого персонажа из шолоховского «Тихого Дона»), взят в плен и доставлен в Петроград, где был заключен в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Но уже весной бежал из заключения и добрался до занятого немцами Киева, где вскоре командование Добровольческой армии назначило его председателем Комиссии по вопросу о военнопленных. В этом качестве он выехал из Киева в Берлин вместе с германскими оккупационными войсками в конце 1918 года и был назначен уполномоченным Общества Красного Креста в Германии. В 1920 году по рекомендации начальника штаба Русской армии генерала Шатилова Потоцкий был назначен военным агентом и представителем главнокомандующего Русской армии генерала Врангеля в Королевстве СХС. Заместителем у него был полковник Генерального штаба Владимир Иосифович Базаревич.