Виктор Юнак – Разведчик Линицкий (страница 25)

Весь ход октябрьской революции, начавшийся с крутого и прямого поворота к коммунизму и заканчивающийся политикой уступок и приспособлений, указывает на то, что о настоящем, обдуманном, строительном фундаменте не может быть и речи.

Здесь, именно, мы имеем дело с диким разрушением и кучей обломков, которую стараются приспособить под постройку, в качестве фундамента.

О, конечно, жизнь такая штука, что в конце концов она все переварит. В общем историческом процессе и нашествие варваров является толчком к новому подъему культуры. Но сказать, что именно нашествие варваров есть шаг вперед к культуре, что именно варвары – носители культуры, очевидная нелепость.

Да, из большевицкой революции будущие поколения извлекут полезные уроки, и в этом смысле она сыграет свою роль в прогрессе человечества. Но это вовсе не значит, что именно она и является носительницей прогресса…»

В Арцыбашеве вообще жил дух противоречия и борьбы. Он любил не соглашаться. Ему нравилось быть одному, в стороне, при своем собственном особом мнении. Он говорил о себе: «Я не правый, не левый, не монархист, не республиканец. Я просто русский человек, любящий свою родину».

Арцыбашев был типичным русским интеллигентом – с небольшой, аккуратно подстриженной бородой и усами a-ля Чехов, в таких же круглых очках, держащихся на переносице, с цепочкой на шее, и густыми темными волосами. И при этом практически никто никогда не видел улыбку на лице Михаила Петровича.

Он тяжело переживал свой отъезд из России, понимал, что это навсегда. Жаловался друзьям:

– Я, русский писатель, любящий свою родину искренно и просто, как любят родную мать, считал своим долгом не покинуть ее в годину тяжких бедствий. Поэтому в течение шести лет, несмотря на опасности и лишения, я оставался в России, и перед моими глазами прошла вся эпопея большевизма, с ее безумным началом и бесстыдным концом. Но я покинул родину не из страха перед террором, не потому, что боялся голодной смерти, не потому, что у меня украли имущество, и не потому, что я надеялся здесь, за границей, приобрести другое… Я покинул родину потому, что в ней воцарилось голое насилие, задавившее всякую свободу мысли и слова, превратившее весь русский народ в бессловесных рабов… Я покинул родину не для того только, чтобы бороться за нее, чтобы освободить русский народ от рабства, но прежде всего – для того, чтобы самому не быть рабом.

С момента приезда Арцыбашева в Польшу начинается новая полоса его жизни. Он быстро получил польское гражданство, именно благодаря польским корням матери, и посвятил себя всецело борьбе. Он боролся за Россию, против большевиков, он боролся с косностью эмиграции, он боролся, наконец, со смертью. Тяжелый недуг ни на минуту не давал ему покоя. Арцыбашев неоднократно, как бы извиняясь за недостаток своей работоспособности, говорил:

– Поймите, ведь мне все время приходится бороться со смертью!..

В Польше Арцыбашев стал одним из руководителей и постоянным автором газеты «За Свободу!», в которой, в частности, печатал обозрения преимущественно общественно-политического содержания под общим заглавием «Записки писателя». Здесь, в период с 1923 по 1927 год, Арцыбашев опубликовал около сотни статей, снискав славу первого зарубежного российского публициста. Основной темой этих материалов было разоблачение большевизма.

Незадолго до смерти ему приснился весьма необычный для обычного человека сон. Но в том и дело, что Арцыбашев не был обычным человеком в общем понимании. Поэтому и сон ему приснился в том же духе. Он проснулся от крика весь в поту, жена испуганно спросила его о здоровье, а он, сбрасывая с себя последние остатки сна, рассказал ей, что за приключение с ним произошло ночью:

– Приснилось мне, что я присутствую на заседании исторического общества, в тридцать втором столетии. Один за другим выходят на кафедру докладчики, почему то все, как один, похожие на каких-то серых, бесконечных ленточных глистов, и говорят о русской эмиграции эпохи великой октябрьской революции. Но, как всегда во сне, все это очень смутно, призрачно и странно. Я делаю неимоверные усилия, чтобы разобрать, в чем дело, но речи ораторов звучат глухо, как сквозь подушку, временами переходя в какое-то тягучее, сплошное бормотание. Только иногда до меня долетают отдельные слова и фразы, но и в них нет ровно никакого смысла…

И вот, слышу я:

– Вопреки установившемуся представлению о миллионах беженцев, хлынувших в Европу от ужасов большевицкого террора, эмиграция была очень немногочисленна… С полной несомненностью удалось установить лишь пребывание в Париже известного русского исследователя проливов профессора Милюкова… Имеются слабые намеки на существование в Праге эсеровской колонии… Что же касается госпожи Кусковой, то личность эту следует считать легендарной, ибо в противном случае пришлось бы признать возможность ее одновременного пребывания во всех центрах Европы…

– Что за вздор! – хочу крикнуть я, но губы мои не издают ни единого звука, а бесконечный серый глист тянется дальше.

– Главную массу русской эмиграции составляли учащаяся молодежь и дети… Молодежь осела главным образом в Чехословакии, очевидно, бывшей в ту эпоху рассадником мирового просвещения, а дети, брошенные на произвол судьбы родителями беженцами, повсеместно ютились под елками, специально для этой цели насаждаемыми многочисленными благотворительными обществами… Кое-какие данные заставляют думать, что в дремучих лесах восточной Польши и в пустынях северной Африки бродили какие-то одичалые банды, по-видимому, русского происхождения, но об этом любопытном явлении в жизни культурного ХХ столетия не удалось получить более точных сведений… В Англии, Америке и других странах света русская эмиграция вовсе не наблюдалась…

– Позвольте! – снова и с тем же успехом пытаюсь я прервать докладчика, но голос продолжает с тягучей настойчивостью:

– Необходимо отметить чрезвычайно высокий культурный уровень русской эмиграции: она сплошь состояла из журналистов, студентов высших учебных заведений и генералов… Этим объясняется, что все свои силы эмиграция отдавала исключительно сбережению культурных ценностей, занимаясь науками, искусствами и историей… Гуманное европейское общество приняло несчастных изгнанников с такой теплотой, что они чувствовали себя на чужбине прекрасно и даже вовсе не помышляли о возвращении на родину…

– Это уже! – слишком громко сказал я и, как подобает в таких случаях, проснулся.

В солнечный день 3 марта 1927 года Михаил Петрович Арцыбашев скончался в своей варшавской квартире. На родине журнал «Огонек» отозвался на это скорбное событие публикацией портрета писателя, а под ним – такие слова: «За границей умер М.П. Арцыбашев. Вряд ли кто-нибудь из русской читающей публики горевал о смерти этого столь знаменитого в свое время русского беллетриста…»

Но след Арцыбашева еще отыщется в судьбе нашего главного героя – Леонида Линицкого.

Галлиполийское сидение заканчивалось. Русское командование, вынуждаемое французами и не желавшее второй раз зимовать в Галлиполи, ускорило переезд всех оставшихся в Сербию и Болгарию – страны, согласившиеся принять воинские части корпуса. Люди воспрянули духом, будто и не было позади целого года лишений, голодовки, тяжелых испытаний.

Но прежде, чем покинуть Галлиполийский полуостров, было принято решение увековечить память умерших за этот тяжелый год русских людей. По этому поводу 20 апреля генерал Кутепов выступил перед собравшимися солдатами и офицерами своего корпуса:

– Русские воины! Наши братья, не выдержав тяжелых условий эвакуации и жизни на чужбине, нашли здесь свою безвременную кончину. Для достойного увековечивания их памяти воздвигнем памятник на нашем кладбище. Воскресим обычай седой старины, когда каждый из оставшихся в живых воинов приносил в своем шлеме земли на братскую могилу, где вырастал величественный курган… И пусть курган, созданный нами у берегов Дарданелл, на долгие годы сохранит перед лицом всего мира память о русских героях.

На этот призыв откликнулись все. Солдаты и офицеры несли камни, женщины и дети подносили песок, и даже малыши детского сада участвовали в общем деле. Местное население помогло с цементом, хоть и низкого качества. Каждый хотел внести свой вклад в строительство монумента и тем самым почтить память погибших людей, которым пришлось покинуть родные земли.

Потом возникла мысль о памятнике. Наиболее подходящим был признан проект памятника в стиле римско-сирийских гробниц, представленный архитектором подпоручиком Николаем Акатьевым. Началось строительство памятника 9 мая, а 16 июля состоялось его открытие и освящение. Ярким солнечным утром почти весь корпус выстроился у кладбища. Строгим четырехугольником со знаменами и оркестрами войска окружили место, где была намечена церемония освящения. В ограде находилось духовенство, почетные гости, представители французских и греческих властей, местное население, женщины и дети. Во время богослужения протоиерей Феодор Миляновский произнес взволнованную речь, закончив ее словами:

– Путник, кто бы ты ни был, свой или чужой, единоверец или иноверец, благоговейно остановись на этом месте – оно свято: ибо здесь лежат русские воины, любившие родину, до конца защищавшие честь ее.