Виктор Ярошенко – Пять лет рядом с президентом (страница 29)
Американцы, которые наверняка наблюдали всю эту красоту со спутников-шпионов из космоса, никак не могли понять, в чем заключается хитрость КПСС, как коммунисты собираются без чужой помощи довести весь этот металлолом до Ла-Манша? Ведь Жириновский это твердо обещал. Или этот коварный Горбачёв просто подрывает свою страну изнутри, заставляя экономику работать вхолостую? Тратились колоссальные материальные и трудовые ресурсы, выплачивалась зарплата, на которую нечего было купить. На момент распада СССР только танков у нас насчитывалось более 60 000!
Почти все, что производилось в стране, не имело спроса и не продавалось на внутреннем или внешнем рынке. Отсутствовали элементарные товарно-денежные отношения.
Армия за эту технику, естественно, не платила (платил бюджет, то есть мы с вами), она была раздута и под завязку насыщена устаревшей техникой. Десятки «дружественных режимов» в странах Азии, Африки и Латинской Америки получали, благодаря решениям политбюро ЦК КПСС, под военную технику безвозвратные кредиты (читай – деньги даром) на десятки миллиардов долларов США! Это, кстати, также был один из потоков своеобразной утечки золота КПСС за рубеж.
Такая экономическая политика партии власти, в свою очередь, приводила к катастрофическим бытовым последствиям для всего населения СССР.
Чтобы эта военная техника смогла, наконец, стрелять в Анголе или Афганистане, Никарагуа или Вьетнаме, надо было по всей цепочке миллионам людей, начиная от шахтеров и кончая военными советниками, заплатить зарплату. И если бы всё это военное (и, кстати, гражданское) добро было по-настоящему продано на экспорт, то на эти деньги и можно было бы закупить то, что называлось «дефицит», и население забыло бы про пресловутые авоськи.
Но это уже был бы не «развитой социализм», да еще с «человеческим лицом», а обычная «рыночная экономика», о которой мы твердили Горбачёву в течение трех лет.
С 1990 года отсутствие рыночных товарно-денежных отношений в СССР стало выливаться в вынужденный натуральный товарный обмен – бартер. Деньги перестали играть роль всеобщего экономического эквивалента. Тольятти по бартеру в обмен на автомобили «Жигули» получал из различных регионов зерно, мясо и молоко; Ташкент в обмен на хлопок получал комбайны и грузовики; Минск в обмен на картофель получал…
В этих условиях индустриально милитаризованный Урал, особенно Свердловская и Челябинская области, в обмен на танки, бронетранспортеры и гаубицы не могли получить ни картошку, ни зерно, ни мясо, ни молоко – ничего. Урал был накануне гуманитарной катастрофы.
В 1991 году наступил настоящий коллапс – уже около 60 процентов товарооборота в CCCР обеспечивал средневековый бартер. По-моему, тогда руководитель области Эдуард Россель рассказал мне грустный, но смешной анекдот.
В субботу директор Уралвагонзавода вышел с женой на «охоту» за чем-нибудь мясным. И идет ему навстречу главный инженер завода, увешанный гирляндой из рулонов туалетной бумаги.
– Ты откуда? – в надежде купить дефицит, спрашивает директор.
– Из химчистки, – радостно отвечает главный инженер.
В таком трагикомическом состоянии находилась вся страна.
Борис Николаевич не выдержал и на второй день моей командировки сам позвонил мне по «вертушке» Росселя. По памяти разговор был примерно следующий:
– Ну, что там?
– Плохо, – говорю я, – люди пока не громят магазины лишь потому, что там ничего нет.
– Это я и сам знаю, что вы предлагаете?
– Во-первых, я предлагаю распечатать госрезервы – войны в ближайшее время не ожидается, а людей надо обеспечить хотя бы по минимуму. Во-вторых, временно остановить бесполезное военное производство, хотя бы устаревшей тяжелой техники – она требует слишком много энергии и сырья. При том наследии, что мы получили от плановой экономики, дешевле просто платить рабочим и инженерам среднюю зарплату, но чтобы они временно, пока не заработает рынок, не ходили на оборонные заводы и бесполезно не тратили энергию, металл, горючее и другие ресурсы. Затоваренные сталь, чугун и металлолом надо направить на экспорт. Под залог этого сырья Внешторгбанк, который мы недавно создали с Федоровым и Матюхиным, даст региону инвалютный кредит, Центробанк – рублевое покрытие. На эти средства будет немедленно закуплено продовольствие и ширпотреб для Урала. Тем временем Минэкономики выделяет региону квоты на экспорт сырья, МВЭС лицензии, а Свердловск и Челябинск реализуют это сырье на экспорт. Валюта возвращается на покрытие кредитной линии Внешторгбанка, на котором пока нет никаких долгов. Вот, примерно такая схема…
Борис Николаевич на какое-то время задумался, очевидно, я слишком быстро говорил и трудно было на слух уловить детали сказанного, а потом ответил:
– Что касается госрезервов и оборонной промышленности, это вне вашей компетенции, хотя мы это уже и сами обсуждаем. Что касается реализации излишков сырья, я не всё расслышал, но, если это согласовано с Эдуардом Эргартовичем, – действуйте…
– Борис Николаевич, это вынужденное временное затыкание дыр, надо срочно предоставить регионам максимум экономического суверенитета, с правом внешнеэкономической деятельности – из Москвы мы действительно всех не накормим. Надо в пожарном порядке принимать соответствующие законы, включая закон о либерализации внешнеэкономической деятельности и конвертируемости рубля.
– Возвращайтесь, и еще раз обсудим. Вы знаете, как слово «суверенитет» склоняют направо и налево в регионах и республиках: материя очень уж деликатная. Как красная тряпка. Может, заменить на какой-то синоним?
Синонима, к сожалению, не нашли, и Бориса Ельцина продолжают склонять до сих пор на тему суверенитета регионов. Однако я воспользовался соответствующим решением Совета министров СССР (не могу найти номер): «Разрешить Свердловскому облисполкому проведение в 1990–1991 гг. бартерного обмена продукции, произведенной сверх государственного заказа и договорных обязательств, и отходов производства с лицензированием их в установленном порядке». Сославшись на это решение, я подписал региону генеральную лицензию на экспорт 5-процентного годового объема производства промышленной продукции на сумму 1 300 000 000 инвалютных рублей (условно долларов).
Срочно созвонился с председателем Государственного комитета РСФСР по экономике Геннадием Фильшиным, комитет оперативно выдал соответствующие квоты на экспорт. В основном это были черные и цветные металлы, которые из-за глубочайшего экономического кризиса скопились сверх всяких нормативов на складах голодающего Урала.
Можно считать, что это был наш пилотный проект, попытка приучить регионы к суверенитету, о котором говорил Ельцин.
По пути в аэропорт Россель завез меня в местный музей, где были представлены образцы всех полезных ископаемых Урала. Я был просто потрясен богатством и разнообразием уральских сокровищ. Особенно на фоне тотальной разрухи и нищеты тех, кто всё это добывает и обрабатывает.
Тем временем Горбачёв продолжал колебаться и не принимал ни одного предложения о начале экономических реформ. Хотя были интересные предложения по постепенному переходу к рыночным отношениям со стороны академиков Станислава Шаталина и Дмитрия Львова, Григория Явлинского, Евгения Сабурова, Гавриила Попова и других известных экономистов, с которыми я был знаком или сотрудничал.
Путь был не нов, восточноевропейские страны уже частично по нему прошли, и технология перехода к рынку была достаточно отработана, в ней не было никаких особых секретов. Важно было только не повторить ошибок Польши – никакой бесполезной «шоковой терапии»!
Особенность русского народа, кроме всего прочего, заключается в том, что он живет «не хлебом единым», то есть достаточно патриотичен и готов терпеть невзгоды и лишения ради Отечества и своего светлого будущего. В каком-то смысле советским и российским властям очень повезло. Но сильные мира сего не должны этим злоупотреблять, потому как терпение не безгранично и когда оно лопается, то вспыхивают бунты и революции.
Ничто человеческое…
…С первых дней текущая работа в МВЭС сопровождалась неожиданно интересными встречами.
Одним из первых в министерство пришел очень известный в то время (впрочем, как и сегодня) и эксцентричный бизнесмен, основатель товарной биржи «Алиса» Герман Стерлигов. Он, очевидно, откуда-то прознал, что в бюджете России (которым я, кстати, не распоряжался) при дефиците в 600 млн долларов США появились на всё про всё 50 млн долларов, и предложил их использовать наиболее эффективно и по-хозяйски.
С этой целью он присмотрел в Нью-Йорке небоскреб, который продавался «по дешевке» – именно за 50 млн долларов. Кажется, это была башня Трампа. Я не хотел его расстраивать и обещал обязательно доложить премьер-министру об этом заманчивом предложении.
Через некоторое время пришел энергичный Артем Тарасов – тоже один из первых официальных российских миллионеров. У него было много различных интересных идей, среди которых создание первой частной авиационной компании «Трансаэро» для перевозки еврейских эмигрантов в Израиль по прямому маршруту Москва – Тель-Авив.
По политическим соображениям «Аэрофлот» в начале 90-х годов таких рейсов не осуществлял. Был рейс Москва – Вена с пересадкой в Тель-Авив на самолеты других авиакомпаний. Еврейские сионистские фонды, стимулировавшие бегство евреев из СССР, а потом и из России, платили «Трансаэро» по 400 долларов за каждый билет. Тогда это были огромные деньги.