Виктор Волох – Последний вольный (страница 7)

— Ушел, — выдавил я.

Попытался встать, но ноги не слушались, будто из них вынули кости. Руки тряслись мелкой, противной дрожью, классический «отходняк» после смертельного риска. Всё, на что меня хватило, так это сидеть на траве и тупо смотреть в одну точку, пока Леся осторожно выбиралась из своего укрытия.

Птицы, заткнувшиеся при появлении Горелого, снова зачирикали, как ни в чем не бывало. Мир вернулся в норму, словно и не было здесь только что машины для убийства. Леся подошла и опустилась на колени, ближе, чем обычно позволяла техника безопасности.

— Ты как?

— Нормально. — Я пятерней зачесал волосы назад, а потом сцепил пальцы в замок, чтобы унять тремор. — Жить буду.

Леся инстинктивно дернулась ко мне, чтобы коснуться плеча, поддержать, но в последний момент одернула руку. Проклятие. Между нами всегда должна быть дистанция. Но я перехватил её взгляд, в огромных серых глазах плескался такой неподдельный страх за меня, что стало немного легче.

— Что это было, Макс?

Я глубоко вздохнул, выравнивая дыхание. Леся «чуткая», она слышит голоса и чувствует фон, но видеть варианты будущего, как я, где нас раз десять за последнюю минуту могли испепелить, она не могла. Для неё это был просто напряженный разговор.

— Это было твое первое знакомство с Темным, — хрипло сказал я. — С почином.

— Они все такие… жуткие?

— Горелый… это еще цветочки. Просто цепной пес. Бывают и похуже.

Я наконец заставил себя подняться. Ноги всё еще были ватными, но держали. Первым делом я хлопнул по рюкзаку, проверяя, на месте ли этот чертов куб. На месте. Тяжелый, как грехи моей юности.

— Я не поняла одного, — спросила Леся, поднимаясь следом. — Кто такой Варламов?

— Вратарь хоккейный. Или блогер кучерявый, не помню, — буркнул я, отряхивая джинсы.

Леся посмотрела на меня как на умалишенного.

— Шучу, — я криво усмехнулся. — Понятия не имею, кто он сейчас. Знаю только, что в девяностые это имя открывало любые двери и закрывало любые рты. Это единственное, что могло остановить Горелого.

— Но почему?

— Потому что Горелый решил, что я, человек Варламова. А связываться со «старой гвардией» ему кишка тонка. Он, может, и отморозок, но жить хочет.

— А на самом деле? — Леся прищурилась. — Ты с ним связан?

— Я этого Варламова в глаза не видел. Может, он вообще уже десять лет как на Ваганьковском лежит.

Глаза Леси округлились.

— Ты… ты блефовал?

— На все сто.

Я быстрым шагом направился к выходу из парка.

— И в этом наша проблема, Леся. Горелый сейчас на измене, он побежит к своим, начнет «пробивать» информацию. И очень скоро выяснит, что я взял его на понт. И вот тогда он вернется. Злой как черт и с подкреплением.

— И что нам делать?

— Валить отсюда, — бросил я, ускоряя шаг. — Быстро и далеко. Пока он не понял, как я его развел.

Моя берлога находится прямо над магазином, на втором этаже. Это типичная для центра «перепланировка»: снесенные перегородки, превратившие трешки в одну большую студию. У окна, то, что я гордо именую кухней (плитка на две конфорки и старый холодильник «ЗиЛ»), посередине, продавленный диван, стол, заваленный книгами, и пара разномастных стульев для гостей, которых у меня почти не бывает.

На стенах висят три выцветшие акварели с видами дореволюционной Москвы, наследство от предыдущего жильца, который, кажется, спился в этих стенах еще в девяностые. Из окон открывается вид на кривые переулки и крыши Хитровки. Солнце уже упало за горизонт, и город начал вспыхивать электричеством. Желтые квадраты окон в сталинских высотках за рекой, красные габариты машин на набережной, мне нравится иногда лежать в темноте и смотреть на эту мозаику, гадая, кто там живет и о чем думает.

Леся забралась с ногами на диван, обхватив колени, а я рухнул в свое любимое кресло, которое скрипнуло, принимая знакомую тяжесть.

— Ну вот, — выдохнул я, ставя на стол стакан с водой (руки всё еще требовали чего-то покрепче, но я сдержался). — Теперь ты понимаешь, почему я не хожу на корпоративы с коллегами.

Леся посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Я покачал головой, пытаясь убедить в этом скорее себя, чем её:

— Всё обошлось. Мы ушли целыми, а это главное. И ты молодец. Среагировала четко: сказали в кусты — значит, в кусты. Без самодеятельности.

— Не разговаривай со мной как с ребенком, — тихо огрызнулась она. — Я не школьница.

— Не начинай. Ты жива, я жив. Значит, я всё сделал правильно.

Леся слабо, вымученно улыбнулась, но улыбка тут же погасла.

— Макс… Ты был страшным.

— В смысле?

— Твой голос. Он стал… пустым. Я думала, ты его сейчас убьешь. Прямо там, не сходя с места.

— Я блефовал, Леся.

— Нет, — она покачала головой. — Блеф, это когда врут. А ты был готов.

Я промолчал. Она была «чуткой», её не обманешь. В тот момент, когда Горелый начал давить, во мне проснулось то, что я десять лет пытался похоронить. Инстинкт убийцы.

— Он искал слабину, — наконец сказал я, уходя от ответа. — Если бы я дернулся, он бы нас разорвал.

— Я думала, ты никого из них не знаешь.

— Я знаю этот тип людей.

— Он говорил так, будто знает тебя лично, — не унималась Леся. — Назвал тебя по фамилии. Знал, что ты встречался с Сергеем.

Я смотрел в окно, на огни Яузы.

— Макс? — в её голосе появилась настойчивость. — Откуда ты знаешь такие имена? Варламов… Горелый… Это связано с тем временем? До магазина?

— Леся… — в моем голосе прорезалась грубость, которая напугала её в парке.

Она осеклась, но взгляда не отвела. В её серых глазах было только упрямство и желание понять, с кем она вообще связалась.

— Меньше знаешь, крепче спишь, — сказал я наконец, глядя ей прямо в глаза. — Это не поговорка, это инструкция по выживанию. Держись от этого подальше. Просто знание таких фамилий может укоротить тебе жизнь лет на пятьдесят.

Леся чуть наклонила голову, глядя на меня исподлобья:

— Ты же сам сказал, что я уже в беде. Куда уж больше?

Я замялся. В нашем мире есть негласное правило: не выносить сор из избы и не грузить «спящих» внутренней кухней. Совету бы очень не понравилось, что я провожу ликбез для посторонней. Впрочем, плевать я хотел на Совет.

К тому же, я никогда не верил в ложь во спасение. Незнание не освобождает от ответственности, оно просто делает тебя легкой мишенью.

— Ладно, — я потер переносицу. — Что ты вообще знаешь о Темных? Кроме сказок?

Леся подобрала ноги под себя, устроившись в углу дивана. В её руках дымилась большая кружка с чаем, и она грела об неё бледные пальцы.

— Ну… Я думала, это маги, которые, типа, перешли на сторону зла. Как в «Звездных войнах».

— Если бы всё было так просто, — усмехнулся я. — Нет никаких «сторон». Темные, это не фанатики с красными мечами. Это идеология. Они называют это «Право Сильного».

Я попытался подобрать слова, которые были бы ей понятны.

— Смотри. Они считают, что мораль, совесть, законы, «хорошо» и «плохо», это сказки для бедных. Ошейник, который придумали слабые, чтобы сильные их не сожрали. Или, наоборот, инструменты, которыми пастухи управляют стадом.

Темные уверены: если ты соблюдаешь правила — ты овца.

Вот, например, сегодня. Ты спросила у сторожа разрешения забрать куб. Темный бы даже спрашивать не стал. Он бы просто взял.

— То есть украл? — уточнила Леся.

— Для тебя это кража. Для него… естественный отбор. Он бы сказал, что ты не воруешь только потому, что боишься. Боишься, что мама заругает, что Бог накажет или что совесть замучает.