Виктор Волох – Последний вольный (страница 9)

Никаких «лунных лучей» и «паутины снежных пауков» мы в России, здесь магия грубее. Этот плащ соткан из тумана, взятого над Яузой в самое глухое время ночи, и укреплен нитями из Нави. Редкая вещь, штучная работа старых мастеров.

Я накинул его на плечи. Ткань привычно обтекла фигуру, делая силуэт размытым, нечетким.

— Ну чисто пугало огородное, — тут же прокомментировал Гоша, возвращаясь к привычному ехидству. — В таком прикиде только мелочь по карманам тырить у Курского вокзала.

— В этом и смысл, Гошан, — отозвался я, застегивая фибулу под горлом. — В Москве на бомжей никто не смотрит. Их мозг отфильтровывает как фоновый шум. Лучшая маскировка.

— А запах? — уточнил домовой. — Для полноты образа надо бы еще перегаром подышать и в мусорке поваляться.

— Обойдусь магией.

Я подошел к рабочему столу, заваленному тем, что Гоша называет «мусором», а я средствами выживания, и начал распихивать артефакты по бездонным карманам «Морока».

В правый карман отправился мраморный шарик из горного хрусталя, внутри которого клубился пойманный туман. Я проверил, легко ли он выхватывается, пальцы сами легли на холодную сферу. В левый карман скользнул стеклянный стержень-заземлитель. Следом, холщовый мешочек с пылью, собранной на трех перекрестках в полночь. Запасы подходили к концу, надо бы пополнить, но на один раз хватит. Если кинуть эту пыль в глаза магу, его сенсорика вырубается минуты на три.

К подкладке плаща я прикрепил кварцевый жезл, сантиметров двадцать длиной, остро заточенный. В остальные карманы рассовал мелочевку: баночку с регенерирующей мазью (воняет дегтем, зато затягивает порезы на глазах), горсть серебряных оберегов и два флакона с «живой водой».

— Ты бы еще чеснок взял, — фыркнул Гоша, доедая сушку. — И кол осиновый. Куда намылился-то? На шабаш? Опять в поход собрался, Рэмбо комнатный?

— На разведку.

— Смотри, пупок не надорви, разведчик.

— За главного остаешься, — кивнул я ему, игнорируя подколку. — Если кто придет, дома никого нет, мы переехали в Магадан.

— Скатертью дорога, — буркнул Гоша, снова принимаясь за крошки. — Молока купить не забудь, герой.

Я подошел к зеркалу в прихожей. Из зазеркалья на меня смотрела высокая, смазанная тень. Лицо под капюшоном казалось бледным пятном, черты расплывались, будто на плохой фотографии. Только глаза… темные, настороженные, уставшие, были видны четко. Я подмигнул своему отражению, но оно вышло каким-то кривым.

Пора за дело.

Я не стал спускаться на улицу через дверь, там могли быть лишние глаза. Вместо этого я поднялся по шаткой стремянке к чердачному люку, выбил задвижку и выбрался на крышу.

Солнце давно село, и город накрыло душным, светящимся куполом. В Москве настоящей темноты не бывает, небо здесь всегда рыжее от уличного освещения, витрин и фар. Звезд почти не видно, они тонут в этом электрическом смоге.

Вокруг меня простиралось море ломаных линий: коньки крыш, кирпичные трубы, пучки проводов и скелеты антенн. Снизу, из переулков, поднимался гул мегаполиса — ровный, никогда не затихающий шум шин по асфальту, далекие сирены и гудение трансформаторов. Воздух пах нагретым за день железом кровли, выхлопными газами и сыростью старых подвалов. Я глубоко вдохнул этот коктейль, привычно растворяясь в тенях, и двинулся по гребню крыши на север.

Маги обожают корчить из себя небожителей, стоящих над людской суетой. Но если копнуть глубже, они такие же люди, только с гранатой в кармане. И, как все люди, они обожают чесать языками. Сергей может сколько угодно надувать щеки и думать, что его находка, тайна за семью печатями, но в нашей «большой деревне» секреты держатся ровно до тех пор, пока о них знает один человек. А если знают двое, знает и вся Москва.

Нужно было найти того, кто держит руку на пульсе. И я знал, к кому обратиться.

Крыша моего дома, это пятачок десять на десять метров, покрытый ржавым, гремящим железом и гудроном. Вокруг лес телевизионных антенн и черные зевы дымоходов. Если ты не боишься высоты и дружишь с координацией, отсюда можно перебраться на соседние муравейники, чем я часто и пользуюсь, срезая путь.

Я встал в центре, там, где ветер был сильнее всего, и достал из левого кармана стеклянный стержень-заземлитель. Зажал его в кулаке, чувствуя холод, и начал шептать, вплетая слова в поток воздуха:

— Ветряна, дочь Стрибога, хозяйка московских сквозняков. Ты, что гремишь железом на крышах и носишь пыль Садового кольца. Ты, что заглядываешь в окна высоток и гуляешь по переулкам. Я, Максим Курганов, зову тебя. Приди на зов, отдай долг.

Я повторил зов на четыре стороны света, чувствуя, как воздух вокруг уплотняется, становится колючим и холодным. Слабый ветерок превратился в упругий поток, рванувший подол моего плаща. Послание ушло.

Я закрыл глаза и нырнул в будущее, проверяя, услышали ли меня.

Хорошая новость: Ветряна откликнулась. Она прибудет через пару минут, жадная до новостей и блестящих побрякушек.

Плохая новость: тот, кто шел по моему следу, будет здесь раньше.

Застать врасплох опытного провидца, задача практически невыполнимая. Это наш способ выживания в мире, где большинство существ сильнее, быстрее и зубастее нас. Мы не всегда можем победить в драке, но всегда знаем, когда она начнется.

Я «срисовал» этого охотника еще в квартире, когда собирал рюкзак. Ощущение чужого внимания, взгляд в спину сквозь кирпичные стены. Единственный вопрос был: что с этим делать.

Обычно я не геройствую. Если вижу драку в будущем, просто сворачиваю в другой переулок. Любители помахать кулаками долго не живут, проще подождать, пока их прибьет кто-то другой. Но сегодня расклад был иной.

Если я сейчас сбегу по крышам, этот наемник не станет меня преследовать. Он полезет в квартиру. Вломится в мой дом, начнет всё переворачивать вверх дном. А там, под холодильником, лежит то, что ему видеть категорически нельзя.

Так что бегство отменялось. Придется встречать гостя здесь, на продуваемой всеми ветрами крыше, и надеяться, что моих фокусов хватит, чтобы не отправиться в полет до асфальта.

Конечно, биться «честно» в мои планы не входило. Честный бой, это для тех, у кого есть запасные жизни или хорошая медицинская страховка. Я же просто рванул на юг, перемахивая через низкие парапеты и балансируя на скользком от сырости кровельном железе.

Я остановился только через пять домов, на крыше крепкой «сталинки», пережившей недавно евроремонт. Теперь здесь царил архитектурный хаос: старые кирпичные трубы соседствовали с блестящими тушами промышленных кондиционеров и вентиляционных коробов. Идеальная полоса препятствий. Я быстро освежил в памяти геометрию крыши, убедился, что пути отхода не перекрыты свежими замками, прислонился спиной к гудящему коробу вытяжки и закрыл глаза.

Ждать пришлось недолго.

Снизу, из каменных ущелий улиц, поднимался гул. Москва готовилась к пятничному загулу. Грохот машин, спешащих развести офисный планктон по барам и спальным районам, сливался в единый низкий рокот. Ветер приносил запахи дешевого гриля, горелого масла от шаурмы и выхлопных газов, аромат большого города.

Вокруг кипела жизнь, но здесь, наверху, царила ватная тишина. На карнизе напротив ворковали голуби, устраиваясь на ночлег.

Внезапно птицы заткнулись.

Нападавший засел на соседнем скате крыши, прячась за широкой кирпичной трубой. Я «прощупал» будущее и увидел его отчетливо: щуплый, жилистый тип, похожий на наркомана со стажем. Одет во всё темное, лицо замотано шарфом, видны только злые, бегающие глаза. Он щурился, пытаясь выцепить мой силуэт в тенях, а его правая рука была поднята и скрючена, как лапа хищной птицы.

— Вылезай, гадалка, — крикнул он. Голос был скрипучий, с характерным южным говорком. — Чего прячешься?

— А ты подойди поближе, — отозвался я, не высовываясь из-за короба вентиляции. — Автограф дам.

Я почувствовал, как его губы под маской растягиваются в кривой ухмылке.

— А мне не надо ближе. Я тебя и отсюда вижу… прямо сейчас.

На последнем слове он выбросил руку вперед.

Если бы я полагался на глаза, я был бы уже мертв. Из его пальцев сорвался жгут черной, беззвучной энергии.

Это была «мертвая петля» — боевая некромантия. Дрянь редкая и абсолютно незаконная даже по нашим, не самым гуманным понятиям. Это не просто молния. Это концентрированная смерть, смешанная с кинетическим ударом. Она не прожигает плоть — она просто выключает рубильник. Сердце останавливается, мозг превращается в кашу.

Но вся скорость мира бесполезна, если ты стреляешь в пустоту.

— Мимо, — сказал я в темноту, даже не открывая глаз.

И шагнул влево.

Черная молния беззвучно распорола воздух ровно в том месте, где секунду назад была моя голова. Разряд врезался в угол металлического короба. Железо жалобно звякнуло и почернело, словно мгновенно состарилось на сто лет. От места удара потянуло могильным холодом, озоном и мерзким запахом, похожим на тухлятину.

Я закончил поворот, вжимаясь спиной в решетку вентиляционной шахты. Атака захлебнулась.

Убийца выругался — грязно и витиевато.

— Мазила! — крикнул я, стараясь перекрыть шум улицы. — Слушай, я вообще-то Горелого ждал. Он что, занят? В пробке на Садовом застрял? Или зассал лично прийти?

— Трюкач, — прошипел он. — Ненавижу провидцев. Вечно вы ерзаете.

— Профессиональная деформация. Кто заказчик? Горелый? Или инициатива снизу?