Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 76)
После произошедшего в эпоху модерна раскола между объективным миром и миром политического, – пишет Латур, – вещи больше не служат товарищами, коллегами, партнерами, соучастниками или союзниками в поддержании социальной жизни. Объекты могут выступать теперь только в трех качествах: как невидимые и надежные инструменты, как детерминирующая инфраструктура и как проекционный экран [Латур 2007: 88].
В качестве инструментов они передают социальную интенцию, которая проходит через них, без всякого на них влияния. В роли элементов инфраструктуры они образуют материальный фундамент, «на котором затем надстраивается социальный мир знаков и репрезентаций». Как проекции они могут только служить предметом утонченной игры в описания. Латур иллюстрирует данное положение на примере роли окошка, через которое общаются посетитель и служащий в почтовом отделении:
В качестве инструмента, окошко кассира призвано предотвращать нападения клиентов на сотрудников и не имеет никакого дополнительного назначения; оно не оказывает определяющего влияния на взаимодействие, а только облегчает или затрудняет его. Как инфраструктура, окошко кассира неразрывно связано со стенами, перегородками и компьютерами, образуя материальный мир, полностью формирующий остальные отношения точно так же, как вафельница формирует вафлю. Как проекционный экран, то же окошко кассира лишается стекла, древесины, отверстия и всего остального – оно становится знаком, отличным от этих прозрачных панелей, барьеров, остекленного выступа, перегородок, тем самым, сигнализируя о различиях в статусе или свидетельствуя о модернизации общественной службы. Раб, господин или субстрат знака – в каждом случае сами объекты остаются невидимыми, в каждом случае они асоциальны, маргинальны и неспособны участвовать в созидании общества [там же: 88].
В результате этого разрыва объекты уже не могут вернуться в мир социального, не разрушив его.
Собственно, отсюда – весь пафос поворота к материальному как проекта эпистемической эмансипации материальных объектов.
Например, если велосипедист, наткнувшись на камень, слетел с велосипеда, обществоведам нечего сказать по этому поводу39. Но стоит вступить на сцену полицейскому, страховому агенту, любовнику или доброму самаритянину, сразу же рождается социологический дискурс, потому что здесь мы получаем ряд общественно значимых событий, а не только каузальную смену явлений. Представители STS не согласны с таким подходом. Они считают социологически интересным и эмпирически возможным анализировать механизм велосипеда, дорожное покрытие, геологию камней, психологию ранений и т. п., не принимая разделение труда между естественными и общественными науками, основанное на дихотомии материи и общества. Несмотря на то, что такая уравновешенность («симметрия», употребляя профессиональный жаргон) вызывает ожесточенные дискуссии в нашем лагере, все участники STS согласны относительно следующего: общественные науки должны
Но это – манифест. Пока у нас в сухом остатке только различение сценариев/афордансов и разных типов сценариев (программ, метапрограмм и антипрограмм), связанных друг с другом. Пойдем дальше.
Должны ли мы сказать, что объекты – суть реификации, объективированные социальные отношения, в которые мы встраиваемся просто по факту взаимодействия с ними? И тогда берлинский ключ – это объективированные отношения власти и дисциплины, материальное продолжение интенции домовладельца? Или, напротив, объекты абсолютно суверенны и самотождественны, независимы ни от воли создателя, ни от интенции пользователя? Оба ответа кажутся неверными. «Суверенитет» объекта – вопрос степени. Хотя все объекты, по Латуру, обладают резистентностью – способностью «возражать» (
Латур пишет:
В моей терминологии
Для иллюстрации этого различения воспользуемся предложенным Латуром «парадоксом двух путешественников».
Представьте себе ситуацию, в которой женщина-исследователь вынуждена прокладывать себе дорогу через дикие джунгли, где еще не ступала нога человека. На то, чтобы немного продвинуться вглубь леса, у нее уходит множество времени, каждый шаг требует приложения усилий. Она, очевидно, до конца жизни будет помнить эти минуты. Другой же путешественник проделывает значительное расстояние в купе первого класса, читая газету и не обращая ни малейшего внимания на места, через которые проносится поезд. Он не стареет в поездке больше, чем на несколько часов от момента отъезда до момента прибытия, его тело не испытывает страданий, и он вряд ли вспомнит потом что-то важное, произошедшее с ним в этом путешествии. «Без приключений», – говорит он встречающим его друзьям, выходя из вагона.
Здесь мы, на первом этапе, фиксируем различие между «транспортировкой» и «трансформацией». Женщина-исследователь меняется, проходя через джунгли; она стареет сильнее, чем постарела бы за это время в другом, более спокойном месте. Для нее перемещение связано с метаморфозами, изменениями, событийностью. Второй же путешественник легко может отделить перемещение в пространстве и времени от проживания, страдания, происшествия.
Женщина-исследователь не будет различать пространство, время и старение, ее перемещение – это «процесс»40, чего нельзя сказать о пассажире первого класса. Таким образом, различение пространства и времени, с одной стороны, и событий, предметов, сущностей, – с другой, – не есть фундаментальное различение. Это лишь точка зрения пассажира поезда, которому научно-технический прогресс дал возможность отвлечься и абстрагироваться от изменений «за окном». Современные рассуждения о сути «потоков товаров и информации», естественным образом разводящие перемещение, изменение, пространство и время, продиктованы ощущением неизменности перемещенного объекта. Они убирают из рассмотрения исходную процессуальность, событийность потока, забывая, что такое неизменчивое перемещение не есть нечто данное, естественное.
Теперь, допустим, человек в поезде с нетерпением ждет остановки в небольшом городке, куда он часто ездил в детстве и с которым у него связано немало воспоминаний. Однако теперь по этой ветке ходят только экспрессы, и он не замечает, как проносится мимо городка на скорости 200 км в час. Более того, люди, живущие в городке, чей ритм жизни еще недавно определялся прибытием поезда, более не включены в «процесс». Теперь этого места нет на карте, а значит, для событий определенного рода его уже не существует. Поток стал очередной «неизменчивой мобильностью». Почему? Потому что больше нет остановки, нет опосредования, контакта с другими объектами. Женщина-исследователь вступает в контакт с колючим кустарником и непроходимыми джунглями каждую минуту, они опосредуют ее движение, превращая его в процесс, наполненный событиями. Мужчина же оказывается в ситуации, в которой места и объекты «укрощены» и «свернуты».
Но вот поезд неожиданно останавливается в городке, где возмущенные местные жители перегородили железнодорожные пути и устроили демонстрацию. Только в этот момент пассажиры начнут стареть, осознавая себя застрявшими в какой-то дыре, которая теперь оказалась местом и – более того – «местом, производящим события» (
А если жители каждого населенного пункта на пути поезда начнут чинить ему препятствия? Тогда пассажиры в своих страданиях приблизятся к женщине-исследователю и перестанут быть «сетевыми» (network-following) вояжерами [Latour 1997].
Берлинский ключ – до тех пор, пока он не сломан и находится в руках компетентного жильца – идеальный пример проводника. Он находится на пересечении нескольких интенций, которые транслирует «без трансформаций»: интенции его создателя («Прусского Слесаря» как называет его Латур), интенции домовладельца, интенции консьержа и интенции жильца. Ни одна из них не является его собственной интенцией, ключ послушно следует заложенной в него программе. Но если он начинает заедать в замке и требовать от владельца нескольких десятков дополнительных движений – обычная история даже с куда менее экзотическими ключами, – он делает шаг от проводника к посреднику.