Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 78)
Наконец, четвертый вопрос. Является ли взаимодействие потока дождевой воды и канализационного стока собственно взаимодействием,
Латурвилль, Этномето-сити и Фреймбург – при всех различиях в их концептуальной архитектуре – суть города-в-действии. Говорим ли мы о «конкретных наблюдаемых социальных практиках
В 2010‐м году Гарри Коллинз, один из отцов-основателей «батской школы» в социологии научного знания (SSK), теоретик-витгенштейнианец и последовательный критик Латура, посетил Москву. После первого дня конференции мы спустились в метро. Живой классик эмпирической программы релятивизма (EPoR) вошел в вагон, увлеченно жестикулируя, и, когда поезд резко тронулся, упал на стоявшего рядом коллегу. «Вот видишь! – привел он ключевой аргумент в споре. – Двадцать лет назад я бы сказал, что упал из‐за недостатка практической компетенции. Я не разделяю с тобой эту форму жизни: „поездка в московском метро“. Необходимые привычки не встроены в мое тело. Но нет! Теперь, благодаря Латуру, я должен сказать: это поезд меня толкнул. Ведь у поезда есть агентность…» Данным аргументом Коллинз не ограничился, но окончания его тирады (судя по жестикуляции, весьма критической) я не услышал: шум в вагонах московского метрополитена – источник особого рода «прескрипций» и «рестрикций» – несколько затрудняет научную полемику.
Непроблематичность, рутинность, нерефлексивность повседневного города – все то, что, по сути, является отправной точкой этнометодологических и фрейм-аналитических исследований, – в Латурвилле оказывается под вопросом. Даже переход улицы как феномен локального порядка «здесь и сейчас» – результат работы многочисленных безмолвных технических проводников: дисциплинированного светофора, исправных тормозных колодок и безотказных (до тех пор, пока окончательно не забиты строительным мусором) ливнестоков. Перефразируя Гарфинкеля, мы могли бы сказать: стремление вынести за скобки все эти многочисленные делегированные не-человекам действия, чтобы изучить механику рафинированных социальных практик, равносильно стремлению «убрать стены, чтобы посмотреть, на чем держится крыша». (Латур не случайно указывает на связь акторно-сетевой теории с этнометодологическим проектом. Так же, как Гарфинкель обнаруживает основания социального порядка в незаметных повседневных практиках, Латур находит основания и социального порядка, и повседневных практик в гетерогенной сети распределенных агентностей.) Пожалуй, главный урок поворота к материальному, который теоретикам урбанизма повседневности еще только предстоит усвоить, – это проблематичный статус городской непроблематичности.
Собственно, здесь мы подходим к одной из центральных интуиций латуровской теории взаимодействия – интуиции
Представьте два автомата по продаже железнодорожных билетов. Один задает вам бесчисленное множество вопросов о предстоящей поездке. Подсказывает самые частотные варианты ответов. Уведомляет об альтернативных опциях («…если вы поедете не сейчас, а через два часа, это обойдется в полтора раза дешевле… а вы точно не хотите сразу взять билет в обе стороны? …ну и напрасно…»). Второй выводит на экран таблицу так, что вам остается только выбрать наиболее подходящую опцию. Но чтобы ее выбрать, ее нужно знать. В чем принципиальное различие двух машин?
У них сходный набор функций, но разные инскрипции. Второй автомат требует от вас работы памяти и навыка, первый – ждет, что вы приедете на станцию немного заранее, чтобы дать ему интервью о предстоящей поездке. Дисциплинированные «проводники» дисциплинируют своих интерактантов посредством набора имплицитных предписаний. («…я назову это поведение, которое в свою очередь навязывается человеку не-человеком, предписанием делегатов. Предписание – это моральное и этическое измерение механизмов» [Латур 2006b: 206]). Однако вписанные в автоматы сценарии сами являются порождением сложной системы сдержек и противовесов – машинерии взаимного делегирования.
Но вернемся к архитектуре. Латур глубокомысленно замечает:
Стены – это прекрасное изобретение, но не будь в них никаких отверстий, было бы невозможно попасть внутрь или выйти наружу – они были бы чем-то вроде мавзолеев или склепов. Проблема состоит в том, что, если вы делаете отверстия в стенах, что-то или кто-то может входить внутрь и выходить наружу. Поэтому архитекторы изобрели этот гибрид: отверстие-стену, часто называемую дверью, которая, хотя и является достаточно распространенным механизмом, всегда поражала меня как чудо техники. Проявленная изобретательность в данном случае состоит в креплении дверных петель: вместо того, чтобы каждый раз пробивать стену при помощи кувалды или кирки, вы просто легко толкаете дверь. Кроме того, и в этом-то и состоит весь фокус, после того как вы прошли в дверь, вам не надо искать мастерок и цемент, чтобы восстановить стену, которую вы только что пробили: вы просто опять легко толкаете дверь [Латур 2006b: 204].
В этом фрагменте кажется любопытным, что именно «архитекторы» – авторы «чуда техники». Латуру безразличны вековые раздоры между архитекторами и инженерами [Айбар, Бейкер 2017]. Просто потому, что и те и другие – одновременно и сценаристы, и режиссеры городской драмы. А значение имеет только качество спектакля.
Теперь сделайте две колонки, в правой колонке перечислите работу, которую пришлось бы делать людям, если бы у них не было двери; в левую колонку впишите легкое толкание двери (к себе или от себя), которое они должны произвести, чтобы выполнить те же самые задачи. Сравните эти две колонки: огромное усилие в правой уравновешивается небольшим усилием в левой, и все это благодаря дверным петлям. Я определю это преобразование большего усилия в меньшее при помощи таких слов, как перенесение, или трансляция, или делегирование, или перемещение; тогда я могу сказать, что мы делегировали дверным петлям работу по реверсивному решению дилеммы отверстия-стены. Заходя к Роберту Фоксу, я не должен ни выполнять эту работу, ни даже думать о ней; она была делегирована плотником некоему герою – дверным петлям. Я просто вхожу в Палату кож. Примем в качестве более общего дескриптивного правила следующее: всякий раз, когда вы захотите знать, какую работу совершает не-человек, просто представьте себе, что бы пришлось делать другим людям или другим не-человекам, если бы этот персонаж отсутствовал. Такая воображаемая субституция точно определяет роль или функцию этой маленькой фигуры [Латур 2006b: 202].
Инскрипция – результат делегирования. Делегироваться могут как конкретные рутинные действия, так и когнитивные операции. Благодаря работе делегирования я больше не обязан удерживать в памяти десяток телефонных номеров – мой смартфон избавляет меня от этой необходимости, так же как наличие дверей избавляет нас от необходимости ломать и восстанавливать стены. Однако технический прогресс приводит к инфляции делегированных персонажей:
В этом делегаты подобны наркотикам; начинаешь с легких, а заканчиваешь тем, что сидишь на игле… Спустя некоторое время их действие ослабевает. В давние времена, возможно, людям было достаточно только лишь иметь дверь, чтобы уметь ее закрывать [там же: 218].
Теперь же к дверным петлям добавляется дверной доводчик – технический заместитель швейцара. Но и он – не венец технической эволюции. Сегодня
гораздо более утонченные двери [наделены] способностью видеть ваш приход (электронные глаза), или спрашивать, кто вы (электронный пропуск), или захлопываться в случае опасности… Поскольку каждый из этих делегатов формирует связность какой-то части нашего социального мира, это означает, что изучение социальных отношений невозможно, если не принимать во внимание нечеловеков [там же].
На следующем этапе мы столкнемся с привычным латуровским ходом: доводчик ломается, дверные петли остаются предоставленными сами себе, сотрудники организации мобилизуют нового (куда боле слабого) актанта – надпись «Ради бога, закрывайте дверь! Доводчик бастует!» – чтобы вновь делегировать людям то, что ранее было делегировано техническому механизму.
Здесь открывается три теоретических коридора.
Первый: от социологии техники – к философской антропологии. Латуровская интуиция делегирования возвращает к жизни старую метафору протеза. Человек – несовершенное животное. Он гораздо хуже приспособлен к жизни в этом мире, чем большинство других организмов. Именно «незавершенность» человека как биологического проекта требует от него изобретения все новых и новых инструментов, компенсирующих исходную слабость и неполноту человеческой природы. Общественные институты и технические инструменты – не два взаимообуславливающих начала, а два (пусть и не равноценных) механизма адаптации несовершенного человеческого существа к непредназначенному для него миру. Это, по сути, искусственные органы, протезы человечества. Одно не является проекцией или детерминантой другого, но оба они – следствия «эксцентричного» положения человека в космосе [Плеснер 1988]. Будь человек «хорошим животным», города бы не потребовались. Здания, дороги и ливневые канализации – это, по сути, компенсаторные механизмы. Включая в цепочки взаимодействия все новых технических делегатов, мы наращиваем новые «протезы». Такова логика немецкой философско-антропологической школы в социологии. Латур мог бы добавить к этой интуиции свой фирменный ход «симметризации»: у человека нет монополии на протезирование. Дождь – протез общесплавной канализации, надпись «Закрывайте дверь!» – протез двери, лишившейся доводчика. В мире распределенных агентностей объект объекту – интерактант и протез.