Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 38)
Собственно, для де Серто пришествие высокого модернизма на городские подмостки знаменуется вытеснением «телесного» средневекового города (с его кривыми улочками, отсутствием перспективы, всепроникающим зловонием) современным «паноптическим» пространством: визуальные оси подменяют собой пешеходные маршруты, просматриваемость становится важнее проходимости.
Другая дихотомия, которую де Серто привлекает на свою сторону в войне с трансцендентным паноптическим городом: маршрут vs. карта. Эта понятийная оппозиция была операционализирована лингвистами Уильямом Лабовым и Шарлоттой Линде, предпринявшими анализ описаний жителями Нью-Йорка своих квартир [Linde, Labov 1975]. Карта – это нарратив типа «Гостиная находится через коридор от кухни». Маршрут – это повествование в духе «вы спускаетесь по лестнице, поворачиваете направо и оказываетесь в подвале». По свидетельству авторов, лишь 3% ньюйоркцев описали свое жилище в логике карты. Подавляющее же большинство избрали в качестве схемы повествования маршрут, то есть последовательность конкретных операций. Де Серто комментирует результаты исследования Лабова и Линде:
Иначе говоря, описание колеблется между крайними точками альтернативы: либо
И далее:
Каким же образом координируются друг с другом
Ответ он находит в истории картографии.
Дело в том, что маршрут не только обладает своего рода онтологическим приоритетом перед картой (как атрибут проживаемого пространства перед слепком пространства географического); карта исторически – производная от маршрута. Де Серто замечает:
Если взять «карту» в ее нынешней географической форме, то окажется, что в течение периода, отмеченного возникновением современного научного дискурса (XV–XVII века), карта медленно избавлялась от маршрутов, благодаря которым в принципе стала возможной. Первые средневековые карты содержали только прямые линии маршрутов (перформативные указания, предназначенные в первую очередь для паломников) с упоминанием этапов, которые необходимо преодолеть (городов, через которые надо пройти, в которых надо остановиться, заночевать, помолиться и т. д.), и расстояний, рассчитанных в часах и днях, то есть исходя из времени, необходимого для передвижения пешком. Каждая из этих карт представляет собой меморандум, предписывающий те или иные действия [де Серто 2013: 223].
В XV–XVII веках карта становится более автономной от породивших ее маршрутов, хотя на ней сохраняются «нарративные» фигуры (изображения кораблей, животных и персонажей); они выполняют функцию указания на предшествовавшие ее появлению операции – транспортные, военные, архитектурные, политические или коммерческие:
Так, нарисованный на море корабль под парусом сообщает о морской экспедиции, благодаря которой на карту было нанесено побережье. Он равнозначен типу описания, обозначенному нами как маршрут [там же: 224].
Однако карта постепенно берет верх над этими фигурами, колонизируя пространство и мало-помалу избавляясь от иллюстративных указаний на породившие ее практики. Маршрутные дескрипторы исчезают, рациональность практического действия отступает под натиском рациональности формальной29. Отступает куда? Если вернуться к исследованию Лабова и Линде – в область повседневных действий, в сферу, не «колонизированную» принуждением планировщика.
Что интересно, в цитируемом тексте М. де Серто клише «утопии» неоднократно применяется к модернистскому городу, «городу-концепции». Утопическое воображение – один из мощных ресурсов формально-рационального мышления, воплощенного в планировании и проектировании мест. Прежде всего, их объединяет представление о пространстве как однородном и гомогенном, изначально не наполненном и лишь предназначенном для наполнения телами, объектами, действиями. Образцом такого «места без места», спланированного в мельчайших деталях и созданного без малейших отклонений от плана, может служить веб-сайт. Каждый сайт – это утопическая территория в виртуальном пространстве. Если страницы-помещения «виснут», ссылки-коридоры приводят «не туда» или вообще заканчиваются «тупиком», то проблема не в сопротивлении среды и не в несовершенстве человеческого материала – на которые всегда может сослаться преобразователь физического пространства – а исключительно в ошибках плана или его реализации.
Философия практик выбирает уязвимые места утопического воображения для того, чтобы нанести удар по идее однородного пространства. Точнее остальных эту интуицию выразил М. Фуко:
Грандиозные труды Башляра, описания феноменологов научили нас, что мы живем не в гомогенном и пустом пространстве, но, напротив, в пространстве, заряженном качествами, в пространстве, которое возможно неотступно преследуют призраки… Пространство, где мы живем, пространство, увлекающее нас за пределы сами себя, пространство, в котором как раз и развертывается эрозия нашей жизни, нашего времени и нашей истории – это пространство, которое подтачивает нас и изборождает нас морщинами, само по себе является еще и гетерогенным. Иначе говоря, мы живем не в вакууме, внутри коего можно располагать индивидов и вещи; мы живем в рамках множества отношений, определяющих местоположения, не сводимые друг к другу и совершенно друг на друга не накладывающиеся [Фуко 2006: 194–195].
Эта нетождественность мест, присущая гетерогенному пространству, упускается из виду проектировщиками утопий, стремящимися к симметрии и прозрачности. Гетерогенное пространство человеческих практик априорно непрозрачно и внутренне противоречиво.
Для выражения данной противоречивости Фуко вводит понятие гетеротопии:
Гетеротопия имеет свойство сопоставлять в одном единственном месте несколько пространств, несколько местоположений, которые сами по себе несовместимы. Именно так театр сменяет на прямоугольнике сцены целый ряд чуждых друг другу мест; именно так кинотеатр являет себя нам как прямоугольный зал, в глубине которого, на двухмерном экране мы видим проекцию трехмерного пространства; но, возможно, самым древним из примеров этих гетеротопий, имеющих форму противоречащих друг другу местоположений, является сад [там же: 196].
Современные ботанические сады сохранили эту гетеротопическую интенцию – в них рядоположены растения, которые естественным образом произрастают в разных концах света и не смогли бы «встретиться», нигде, кроме специально для этой «встречи» созданного пространства. Аналогичным образом гетеротопичны музеи и библиотеки. Гетеротопичны ярмарки и парки развлечений. Ту же гетеротопическую интенцию Фуко отмечает в кладбищах: здесь рядом покоятся люди, жившие в разных эпохах, и эта биографическая гетерохронность, спроецированная на ограниченную площадь кладбища, создает специфическую темпоральную асимметрию кладбищенского пространства. Город, сочетающий в себе районы тысячелетней, столетней и однолетней давности также гетеротопичен. Лишь города-утопии – построенные единым усилием политической воли, одномоментно, безо всякого отнесения к тому, что занимало их место ранее, города без истории – претендуют на преодоление гетеротопичности.
Впрочем, претензия их несостоятельна. Потому что на стадии реализации утопического проекта (не говоря уже обо всей истории его последующего использования) прозрачный, логически консистентный порядок утопии подменяется логически неконсистентным и непрозрачным практическим порядком гетеротопии. Утопический проект, основанный на аксиоматике однородности и гомогенности, нежизнеспособен в гетерогенном пространстве жизненного мира. Эта участь, в частности, постигла самый большой из реализованных на сегодняшний день утопических проектов – город Бразилиа.
Исследователь истории модернизма Дж. Скотт пишет:
Бразилиа, задуманная как город будущего, город развития осуществленной утопии, не была связана привычками, традициями и занятиями прошлого страны и ее больших городов: Сан-Паулу, Сан-Сальвадора и Рио-де-Жанейро. Подобно Санкт-Петербургу Петра Великого, Бразилиа должна была стать образцовым городом, центром, преобразующим жизни проживающих в нем бразильцев [Скотт 2005: 196].
Город был спроектирован в форме самолета (или птицы), простершей крылья над плоскогорьем – в фюзеляже (или туловище) были расположены административные здания, в кабине (или голове) локализовались символически нагруженные места, которые призваны были служить скорее ценностными, нежели пространственными ориентирами. Жилые массивы, организованные в блоки по четыре гигантских здания (суперквадра), были сосредоточены в крыльях. Но большинство тех, кто переехал в Бразилиа из других городов, жаловались на отсутствие полноценной уличной жизни, уютных площадей, угловых кафе и иных мест встречи, на анонимность, обезличенность, визуальную монотонность, отсутствие видимых ориентиров. Другой исследователь Бразилиа Джеймс Холстон переводит это описываемое напряжение в термины формальной и практической рациональности: