Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 37)

И потом, если утверждение Крипке – странно и неинтересно, зачем писать целую книгу (под названием «Скептицизм, правила и язык»), чтобы ответить на одну его лекцию? Нет, оксфордские витгенштейнианцы не зря почувствовали угрозу, исходящую от крипкианского хода мысли. Обращение к сообществу как всепроникающему «социальному контексту» применения правил – удивительно влиятельная фигура мысли. Еще до Крипке к ней прибегает Питер Уинч – главный «переводчик» Витгенштейна на язык социологов. Уинч подчеркивает:

Витгенштейн настаивает на том, что, во-первых, должно быть в принципе возможным для других людей понять правило и судить, правильно ли ему следуют; во-вторых, что не имеет смысла предполагать, что кто-то способен утвердить чисто личный стандарт поведения, если он никогда не имел опыта человеческого общества с его социально утвержденными правилами [Уинч 1996: 24].

А потому скептицизм – крайне привлекательная стратегия мышления для вполне традиционных социологов, привыкших оперировать такими концептами как «сообщество», «социальный контекст», «авторитет» и «общественное одобрение». Из трансляции скептического аргумента в социологическую концептуализацию родились Эдинбургская «сильная программа» социологии знания Д. Блура и Петербуржская программа исследований правоприменения В. Волкова.

Что могут предложить в ответ оксфордские витгенштейнианцы? Для начала – показать, что практики и правила связаны друг с другом непосредственно, некоторым «внутренним отношением», то есть без всякого социального контекста или сообщества. Сам вопрос, поставленный Крипке, предполагает, что

существуют две независимые переменные – правило и его приложение. Они находятся в определенном отношении, а именно в таком, что последнее согласуется с первым. И выдвинутая проблема заключалась в том, что же предопределяет это отношение? Почему как раз эти, а не какие-нибудь другие действия соответствуют правилу? Каким образом объект, подобный правилу, может предопределять бесконечную совокупность действий, которые ему соответствуют? [Бейкер, Хакер 2008: 130].

А значит, мы не можем спрашивать: «Как правило „не курить в парке Коломенское“ связано с тем, что большинство людей не курит (открыто) в парке Коломенское?» Для Бейкера и Хакера

вопрос «Каким образом правило определяет это как свое применение?» имеет не больше смысла, чем: «Как эта сторона монеты определяет другую сторону как себе противоположную?» [там же: 131].

Потому что:

Следование правилу – это Praxis, регулярная деятельность. Понимание (направляемого правилом) выражения проявляется, в конечном счете, в его применении в действии. Ибо овладение техникой использования выражения в соответствии с правилом – это мастерство или способность [там же].

Этот ход – получивший название «антискептицистского аргумента» – позволяет окончательно устранить «сообщество» из концептуальной схемы города (и не только города). И действительно, зачем бы нам тогда понадобился «поворот к практике», если все опять заканчивается указанием на сообщество как на универсальную причину всех вещей? (Хотя теперь сообщество выступает не в роли производителя солидарности, а в образе «гейткипера», связывающего правила и практики.) Зачем вообще тогда нужна была «витгенштейновская революция», если мы вернулись к Дюркгейму? Зачем детально описывать практики поведения людей в публичных местах, если мы в итоге мы все свели к «советской власти», «нарядам полиции», «нормам и санкциям»?

Теперь (и только теперь) мы начинаем понимать логику зелотов-этнометодологов. Они – самые последовательные антискептицисты в социологии. (Чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать сокрушительную критику Майклом Линчем работ Дэвида Блура [Линч 2013].) Тот, кто не готов оставить «сообщества» и устанавливаемые ими «правила» в городах исхода, не допускается в Этномето-сити. Именно в этом и состоит смысл решительного отказа от «правил» и их замены на «этнометоды» (то есть на антискептицистски понятые правила). Правила – это не скрытый источник и не детерминанта практик. Правило – это как практики. На перекрестке Кинкейд и 13‐й не стоят полицейские и регулировщики, бабушки не оказывают силового воздействия на тех, кто придвигает лавочки поближе к Вечному огню на Марсовом поле. Если вы не можете мыслить город как самоупорядочивающееся практическое единство – не нужно соваться в Этномето-сити со своими сообществами, властью и неверно понятым Витгенштейном. Для вас всегда открыты двери Бурдьёполиса.

Критика утопии

Мы ненавидели Баухаус. У них не было таланта. Все, что у них было – правила. Они придумали правила даже для ножей и вилок.

И все же почему нормальному горожанину с таким трудом дается ход, предложенный теоретиками практик? Казалось бы, что может быть проще: сменим фокусировку – вместо воображаемого города-в-целом, города-механизма или города-организма (вспомним цитату о городе-звере, которую мы приводили на первых страницах книги) будем смотреть на ежедневные и плохо поддающиеся обобщению человеческие действия. Но этому сопротивляется здравый смысл обывателя: есть города, и есть люди. Долгая история урбанистического воображения наделила город самостоятельным, независимым от конкретных людей существованием, породила человеконенавистнический «Метрополис» Фрица Ланга и утопические проекты Рэймонда Худа (того самого, который стал прототипом архитектора-конъюнктурщика Питера Китинга в романе Айн Рэнд).

Люди и их практики нам даны непосредственно, города – нет. Города всегда превосходят наполняющие их действия, они им трансцендентны. Поэтому мы можем говорить о «человекосообразных» или «соразмерных человеку» городах – социальное действие и городское целое несводимы друг к другу. Однако это допущение здравого смысла сходу отбрасывается радикальной теорией практик. Так как город-речь (в отличие от города-языка) всецело имманентен действиям горожан. Он никогда не «там» (в планах, картинах, рассказах, проектах), но всегда уже «здесь» и «сейчас».

Городские исследования – только один из многочисленных фронтов той теоретической войны, которую развязала теория практик против всепроникающих «трансцендентных феноменов». Право и закон – трансцендентны. Они никогда не даны нам в наблюдении. Но лишь до тех пор, пока теоретик практик не задаст вопрос: с какой интонацией полицейский просит разрешения на обыск? Вадим Волков подчеркивает:

Смысл законов определяется их применением. По аналогии с тем, что смысл слов в языке определяется не словарем или грамматикой, а устойчивым словоупотреблением в некотором сообществе [Волков 2009].

Власть сама по себе – трансцендентна, она несводима к указам президента или практикам их реализации на местах. Но вот приходит Мишель Фуко и предлагает радикально иной образ: микрофизику всепроникающей власти, не имеющей ни центра, ни периферии. Больше нет никакой «власти самой по себе». Религия у Вебера распадается на смысловые и практические компоненты: верования протестанта находятся «по ту сторону» конкретной практики повседневной жизни. Но только не для теоретиков практик! Благодаря их войне с утопизмом, с формальной рациональностью, с «иллюзией трансцендентного», социальный мир становится плоским: это мир имманентных действий «здесь и сейчас», не имеющих основания ни в разуме, ни в воображении. Следовательно, городское пространство – это пространство, создаваемое самими действиями горожан. Оно может быть отмыслено от них только проектировщиком-утопистом или исследователем-аналитиком. Пространства как универсального вместилища больше нет, есть только конкретные места конкретных действий.

Мишель де Серто: маршрут и карта

Мишель де Серто, подобно многим исследователям городской повседневности, напрямую связывает формально-рациональные логики места с возможностями его визуальной репрезентации. При этом «предельным местом» для него является именно современный город, ставший доступным взгляду наблюдателя благодаря небоскребам и высотным зданиям:

Воля к видению города родилась прежде технических возможностей ее реализации. Художники Средневековья и Возрождения изображали город в перспективе, еще недоступной человеческому глазу, превращая своих зрителей в богов. Так много ли нового во «всевидящей власти» нашей техники? Изобретение живописцев былых времен – тотализирующий взгляд – живет в наших творениях; их утопия материализуется в современной архитектуре. 415‐метровая башня, этот ростр Манхэттена, проясняет сложность города и фиксирует его непроницаемую изменчивость в прозрачном тексте [де Серто 2008: 25].

Любопытно, что возможность окинуть город единым взглядом для де Серто синонимична возможности представить город как единое целое. «Оптическое» связывается с «теоретическим». Почему? Потому что в выбранной де Серто логике (рас)смотрения визуальное и теоретическое суть два симметричных способа ухода от конкретной человеческой практики: один в дискурсе, другой – в пространстве.

Город-панорама («теорийный», то есть визуальный симулякр) возможен только в силу забвения и превратного толкования повседневных практик… Однако жизнь горожан протекает на земле, ниже порога обозримости. Тела этих пешеходов, Wandersmänner, следуя всем изгибам городского «текста», записывают его, но неспособны прочесть – познают город вслепую. Переплетение путей, непризнанные поэмы, чьи знаки наступают друг на друга, ускользают от прочтения (кажется, самая характерная черта практик городской жизни – слепота). Сети этих писаний составляют многослойную историю, где нет ни авторов, ни зрителей; историю, сплетающуюся из фрагментов маршрутов и многообразия личных пространств, выкроенных из пространственных фрагментов: историю, противостоящую репрезентациям – своей повседневностью, неопределенностью, инакостью [там же: 25].