Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 39)

Хотя общая топология города производит впечатление необычайно четкого понимания абстрактного плана, практическое знание города уменьшается от наложения этой систематической рациональности [Holston 1989 цит. по Скотт 2005: 206].

Как гетерономность реального пространства проникает в утопический объект, захватывает его, нарушает его однородность? Через конкретные локальные тактики: сначала тактики создания, затем – тактики использования. Применительно к Бразилиа этот процесс Умберто Эко резюмирует в следующих пунктах.

А. Строителей Бразилиа, которые должны были в нем проживать, оказалось гораздо больше, чем предназначенных для них мест. И таким образом вокруг города возник район Бандейранте, убогая фавела, огромный slum из бараков, притонов и злачных мест.

Б. Южные суперкварталы построены раньше и лучше, чем северные; последние сооружены на скорую руку, и, хотя они моложе, уже выказывают признаки обветшания. Как следствие, занимающие высокие должности чиновники предпочитают жить в южной части, а не в северной.

В. Число переселенцев превысило запланированное, и Бразилиа не смогла вместить всех, кто в ней работает. Так возникли города-спутники, которые в считанное число лет увеличили количество населения в десять раз.

Г. Промышленные боссы и крупные частные предприниматели отказались селиться в суперкварталах, расположились в коттеджах, параллельно двум «крыльям» города.

Д. Упразднение перекрестков и удлинение пешеходных путей привело к тому, что улицы оказались предназначены только для автомобилистов. Расстояния между суперкварталами, а равно между суперкварталами и «туловищем» затрудняют поддержание связей и подчеркивают неравноценность зон обитания [Эко 1998: 257].

Так, гомогенное стало гетерогенным при первом же соприкосновении с областью практических действий. Воплощенная утопия – это гетеротопия. Сам акт практического воплощения привносит в нее гетерогенность.

М. Фуко пишет:

Утопии утешают, ибо, не имея реального места, они, тем не менее, расцветают на чудесном и ровном пространстве; они распахивают перед нами города с широкими проспектами, хорошо возделанные сады страны благополучия, хотя пути к ним существуют только в фантазии. Гетеротопии тревожат, видимо, потому, что незаметно они подрывают язык… потому что они «разбивают» нарицательные имена или создают путаницу между ними; потому что они заранее разрушают «синтаксис», и не только тот, который строит предложения, но и тот, менее явный, который «сцепляет» слова и вещи (по смежности или противостоянию друг другу). Именно поэтому утопии делают возможными басни и рассуждения: они лежат в фарватере языка, в фундаментальном измерении фабулы; гетеротопии (которые так часто встречаются у Борхеса) засушивают высказывание, делают слова автономными; оспаривают, начиная с ее основ, всякую возможность грамматики; они приводят к развязке мифы и обрекают на бесплодие лиризм фраз [Фуко 1994: 6].

Противопоставление формальной и практической рациональности, война с утопическим воображением, напрямую связаны с «избавлением от трансцендентного» – крестовым походом теоретиков практик. Но для мышления о городе этот аргумент становится ключевым: здесь «утопия» – не просто метафора, а вполне конкретный феномен урбанистического воображения. Одно дело убить «утопизм» в мышлении о праве или науке и совсем другое – попытаться избавить от него мышление о городе.

Позволим себе небольшое отступление в эту область теоретической полемики – что мы теряем вместе с «утопическим воображением»?

Социология и утопия

В его светских и радостных людях XXV века, этих жертвах солнечной катастрофы, нет никаких изъянов, никакого тумана и тайн, никаких несоответствий, никакой жестокости и лицемерия, как и темных проблесков божественности. Они создали всемирное государство и искоренили все уродливое и слабое. Джентльмены этой Утопии – с ухоженными ногтями и бородами – изящно вьются вокруг невообразимо элегантных и блистающих красотой дам, чье очарование только оттеняется пенсне, которое носят все.

В чем, собственно, специфика утопического воображения? И насколько социологическая концептуализация города сама является порождением утопизма?

Отправной точкой разговора о связи социологии и утопии, как правило, выступает известное веберовское определение «идеального типа». Идеальные типы представляют собой некоторую абстракцию, «полученную посредством мысленного усиления определенных элементов действительности» [Вебер 1990: 389]. При этом они не берутся из самой действительности. Вебер продолжает: «…в реальной действительности такой мысленный образ в его понятийной чистоте нигде эмпирически не обнаруживается; это – утопия» [там же: 390]. Отсюда знаменитый тезис веберовской эпистемологии: мы конструируем недействительное (идеальный тип), чтобы познать действительное.

Нетрудно заметить, что утопия в приведенном выше веберовском пассаже – это метафора идеального типа. Вебер говорит о проблеме социологической концептуализации. Наши концепты не берутся из наших объектов. Мы должны сначала создать некоторый логически консистентный образ средневекового города, чтобы увидеть средневековый город [Вебер 1994]. Огрубляя, можно сказать: то, что Вебер называет утопией, – это то, что мы в первой главе назвали концептуализацией. Идеальный тип социального действия позволяет нам различать и описывать социальные действия [Вебер 1990]. «Недействительный» концептуальный образ капитализма дает ключ к пониманию генезиса «действительного» капитализма [Вебер 1990]. Следовательно, любой концепт или категория может быть назван утопическим на том основании, что он сам, будучи «недействительным», делает «действительное» видимым (именно видимым, а не возможным). Утопия оказывается удобным метафорическим обозначением логически консистентного образа, используемого в целях упорядочивания и «проявления» наблюдаемой действительности. То есть утопия – это идеальный тип идеального типа.

Такова эпистемологическая интерпретация. Что она говорит нам о характеристиках «утопического»? 1) Утопия – это логически консистентный образ, связанный с нашей способностью продуктивного воображения. 2) Если воспользоваться гуссерлевским различением «предикатов существования» и «предикатов реальности» [Husserl 1972], можно сказать, что утопическое не существует в мире бытия, но от этого не менее реально. Не будучи наделенным онтологическим статусом, оно выполняет трансцендентальные задачи.

Тогда как именно утопия связана с миром по ту сторону оптики наблюдателя? Что она говорит о самих наблюдаемых феноменах? Что это за объект, который становится виден исключительно благодаря очкам «утопического»?

Такая постановка вопроса очень быстро заводит эпистемолога в ловушку.

Первый ход – ограничить зону применения «утопической» концептуализации каким-то определенным классом объектов: утопических сообществ [Димке 2012], утопической политики [Скотт 2005; Ло 2012], утопического пространства [Лефевр 2015; де Серто, 2013] и т. д. Но это означает, что объект уже должен обладать некоторыми характеристиками «утопического», чтобы утопическая оптика могла его схватить и сделать видимым. А значит, мы незаметно для себя перенесли утопию из трансцендентальной плоскости в онтологическую, наделив ее сомнительным двойным гражданством. Другой ход – настаивать на том, что всякая концептуализация является утопической per se, лишь на том основании, что она логически консистентна и не имеет локализации в мире наблюдаемых объектов (является «недействительной»). И тогда мы окончательно лишаемся способности отличить утопическое от неутопического в самом объекте. Мы уже не сможем говорить об «утопических городах» как феномене, потому что любой город оказывается утопическим настолько, насколько «город» – это идеальный тип, утопическая концептуализация. Средневековый город Вебера тогда тоже «утопический» город.

Парадокс возникает из‐за того, что мы – вслед за Вебером (для которого, впрочем, проблема утопизма не стоит, поскольку утопия у него – это метафора идеального типа, а не операциональный концепт) – соединили два различения: «утопическое/действительное» и «трансцендентальное/онтологическое» (или «категории познания / познаваемое»). А точнее, выразили первое через второе. Чтобы избавиться от этого парадокса, нам придется либо признать существование мистической гомологии «утопического воображения» социолога и «утопических характеристик» феномена (например, города), либо вообще отказаться от веберовского хода и поискать другой способ мышления об утопическом воображении.

Впрочем, прежде чем мы это сделаем, давайте убедимся, что и на противоположном фланге, в области так называемой критики утопизма, совершается ровно та же серия ошибок. Пусть и в обратной последовательности.

Ральф Дарендорф – борец с социологическим утопизмом

Классический аргумент критики утопизма принадлежит Ральфу Дарендорфу:

Всем утопиям – от платоновского Государства до «прекрасного нового мира» из романа Джорджа Оруэлла «1984» – присущ один общий конструктивный элемент: все это общества, где отсутствуют изменения [Дарендорф 2002: 331].

Итак, первый ход: проведение различения между утопическим и неутопическим как различения статичного / динамичного. Второй ход – конкретизация этого различения: