Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 35)
Правило выступает здесь как дорожный указатель. Разве последний не оставляет никаких сомнений относительно пути, который я должен избрать? Разве он указывает, когда я прохожу мимо него, в каком направлении мне идти по дороге ли, тропинкой или прямо через поле? А где обозначено, в каком смысле нужно следовать ему: в направлении ли его стрелки или же (например) в противоположном? …Итак, можно говорить, что дорожный знак все-таки не оставляет места сомнению. Или вернее: он иногда оставляет место сомнению, а иногда нет [Витгенштейн 1994].
То место, которое у этнометодологов на первой орбите занимают «этнометоды», т. е. естественные способы упорядочивания повседневных практик, у других социологов-витгенштейнианцев занимают «правила». Питер Уинч пишет:
Любое осмысленное поведение должно быть социальным, поскольку оно может быть осмысленным только в том случае, если оно управляется правилами, а правила предполагают социальное окружение [Уинч 1996: 87].
По мысли Уинча, социальным является поведение школьника, выучившего ряд натуральных чисел и, в целях тренировки, записывающего их на листе – оно социально, потому что ребенок может продолжить этот ряд, то есть он «знает как» [Райл 2000] его продолжить. Социально поведение человека, вкладывающего между страниц книги листок бумаги, чтобы вернуться к чтению с того места, на котором он остановился. Это действие правилосообразно и сообразность с правилом превращает лист бумаги в «закладку», а само действие – в социальную практику «закладывания страниц». Социально действие пешехода – он «знает как» переходить Кинкейд ситуативно правильно, даже если нарушает правила дорожного движения. В то же время ни одно из трех описанных действий не является социальным, скажем, в веберовском определении. Ни мальчик, самозабвенно выписывающий ряд чисел на листе бумаги, ни читатель, закладывающий страницу книги, ни водитель, прибавляющий газ на переходе, скорее всего, не совершают субъективно осмысленных поступков. Их движения вообще могут быть слабо отрефлексированными. Однако эти действия являются правилосообразными практическими актами.
То же и с концептуализацией города. Как только мы вывели на первую орбиту правила, практики и самих практикующих город людей, нам придется ответить на вопрос – где именно они локализованы? Как связаны когорты пешеходов, практики перехода улицы, правила поведения на дороге и сам перекресток Кинкейд и 13‐й? Где в нашем концепт-графе место книжного магазина, банка, аптеки, входа на кампус? Для догматичного этнометодолога они не могут являться исходными предпосылками и условиями возможности городских практик. Они производятся (а точнее, вводятся в игру, анимируются, обретают жизнь) исключительно в самих локальных согласованных действиях – как часть локального порядка повседневной жизни. То есть конкретным физическим «местам» нет места на первой орбите – они суть атрибуты когорт и практик. Но мы уже и так «изменили» этнометодологической концептуализации, заместив «этнометоды» «правилами». Отсюда один шаг до возвращения на первую орбиту «мест»: конкретных физических локалов, в которых осуществляются действия городских «исполнителей».
Ведь правила не практикуются в безвоздушном пространстве, они связаны с местами, зонами, ареалами, регионами. Собственно, границы действия правил – и есть границы места (этот тезис Энтони Гидденс пытается обосновать со ссылкой на Ирвинга Гофмана [Гидденс: 2003]). Более того, правила – это то, что увязывает места и практики в более или менее консистентное единство. А. Ф. Филиппов подчеркивает:
Повседневная рутина именно такова: действия определенного типа соотносятся с определенными регионами. А регионы мы знаем как таковые лишь потому, что с ними соотносятся определенного типа действия. Мы говорим о действиях в квартире, но саму квартиру мы называем квартирой только потому, что составленные в некотором порядке бетонные блоки связаны (сейчас, в прошлом, в будущем) с определенными действиями. И эти действия могли бы показаться нам бессмысленными (неуместными), если бы совершались вне и помимо этих бетонных (деревянных, кирпичных, саманных и проч.) стен… Если бы магазин не появился на местности, «жизненные траектории» жителей окружающих домов не пересекались бы в данном месте, которое становится тем, что оно есть только потому, что деятельность одних связана с продажей, других – с куплей, и это – типичная деятельность по правилам в такого рода местах (или, если угодно, локалах) [Филиппов 2002: 61].
Итак, наша концептуализация города медленно, но необратимо мутирует. Сначала мы заместили гарфинкелевские «этнометоды» витгенштейновскими «правилами», перейдя границу между позициями радикальных (этнометодологи) и умеренных (витгенштейнианцы) теоретиков практик. Затем наделили «правила» собственной онтологией, отказавшись растворять их в действиях «здесь и сейчас» (еще один шаг от этнометодологии). На следующем ходе мы вернули на первую орбиту места, высвободив их из-под диктата суверенных практик. А дальше нам необходимо объяснить: что именно обеспечивает связь правил и практик? Как понять, что я действую «не по правилам»? Чем гарантирована применимость правила к каждому следующему действию?
В 1976 году философ Сол Аарон Крипке прочитал в канадском городе Лондоне свою знаменитую лекцию, позднее вошедшую в книгу «Витгенштейн о правилах и индивидуальном языке» [Крипке 1999]. Вся лекция (которой было суждено изменить направление теоретического поиска сразу в нескольких социологических областях), по сути, сводилась к интерпретации нескольких параграфов «Философских исследований» Л. Витгенштейна. В частности, знаменитого параграфа 201:
Наш парадокс был таким: ни один образ действий не мог бы определяться каким-то правилом, поскольку любой образ действий можно привести в соответствие с этим правилом. Ответом служило: если все можно привести в соответствие с данным правилом, то все может быть приведено и в противоречие с этим правилом. Поэтому тут не было бы ни соответствия, ни противоречия [Витгенштейн 1994].
Допустим, я перехожу дорогу по нерегулируемому перекрестку в незнакомом мне городе. Я никогда не переходил раньше эту конкретную улицу по этому конкретному переходу. И тем не менее я знаю, как переходят дрогу – я следую правилу, опробованному мною неоднократно на других перекрестках. Через секунду меня почти сбивает машина. Я не понимаю причины происшедшего, и мой местный знакомый объясняет: на машине были спецсигналы, оборудованные ими автомобили в этом конкретном городе могут не пропускать пешеходов на нерегулируемых перекрестках (даже если сигналы выключены). Я должен внести коррективы в известное мне правило: «убедиться, что на машине нет спецсигналов => действовать по обычному сценарию».
«Скептический парадокс», как формулирует его Крипке, сводится к следующему: число конкретных практик, в которых мы применяли то или иное правило в прошлом, ограничено, и нет никаких гарантий, что описываемое этим правилом множество случаев дает возможность экстраполировать его на новые «кейсы». Нужно ли передавать в маршрутке «за проезд» при посадке или при выходе? Нужно ли подходить к водителю самому (через весь салон) или можно передать по рукам? Считается, что эти правила зависят от конкретного населенного пункта и типа маршрутного такси. Но даже если и то, и другое нам хорошо известно, мы ведь никогда до этого не ездили в данной конкретной маршрутке, с этими конкретными пассажирами и этим конкретным водителем в этот конкретный день. Может быть, именно сегодня общее правило не сработает и следует усомниться в том, как мы действуем? Использовать иную схему?
Первая импликация тезиса Крипке для городских исследований такова: город нельзя свести к совокупности правил и практик, потому что между правилом и практикой нет однозначного и необходимого соответствия. На замечание А. Ф. Филиппова «здесь действуют так», «мы знаем это место как Х, потому что в нем действуют Х-образным способом» скептик-крипкианец бы ответил: это здесь раньше так действовали, нет никакой гарантии, что в данном конкретном случае от нас требуется применить то же самое, ранее применявшееся правило. А если практики не прибиты к правилам, и любые действия могут быть поставлены в соответствие любым правилам, значит «все дозволено» – крипкианский скептицизм оборачивается эпистемическим анархизмом.
И в тот момент, когда фигура скептика – безжалостно устраняющего необходимую связь между «правилом» и «практикой», обнаруживающего контингентность (если не случайность) их соотношения, – окончательно испортила настроение исследователям-витгенштейнианцам, Крипке достал из рукава проверенное временем теоретическое решение – понятие
Ситуация будет сильно отличаться, если мы разрешим себе рассматривать нашего наблюдаемого во взаимодействии с широким сообществом. Другие люди тогда будут обладать условиями оправданности для корректировки правила, которому следует субъект. Рассмотрим пример с маленьким ребенком, обучающимся правилу сложения. Очевидно, что его учитель не будет принимать буквально любой ответ своего ученика. Напротив, ребенок должен удовлетворить различным условиям, если учитель хочет привить ему овладение понятием сложения [Крипке 1999: 156].