Виктор Точинов – Резервная столица (страница 38)
Шагая вслед за Гонтарем, Яков думал, что у того потолок — командовать взводом. Роту — полнокровную, не нынешний огрызок — уже не потянет. Он ведь своих искать не для прорыва фронта собрался. А для того, чтобы сдать и командование, и ответственность старшему по званию — и вновь играть ту роль очень толкового исполнителя, с которой справляется идеально.
— А сколько наших, кстати, уцелело? — спросил Яков.
— С вами, кто у болота ночевал, шестнадцать штыков, — вздохнул Гонтарь, — я семнадцатый. Вот и вся рота. Может, еще кто-то жив, далеко ушел, но таких двое, много трое.
— Ого… С Гогланда больше сотни отплыло…
— Так ведь малой кровью воюем, Яш, как обещано. А прикинь, как большой пришлось бы? Вообще никого не осталось бы.
Тема была нехорошая, скользкая, даже в разговоре наедине совсем не нужная, и Яков поспешил от нее уйти:
— А тех наших сколько осталось, кто с КИИ?
— Четверо. Ты да я, да еще двое: Габаридзе с нашей группы и Белопольский с параллельной.
— И Федоркин тоже убит? А так ведь берегся, вперед не высовывался.
— Ну… да… убит… В общем, это я его застрелил.
— Что-о-о?! Не понял…
— Всё ты слышал. И всё понял.
— Зачем?! За что?!
— Я даже и не знал, что он это. Ну, поначалу не знал, пока не пальнул… Гляжу вчера, наш один боец шагает во весь рост, открыто, винтовку вот так вот держит…
Гонтарь показал на своей трехлинейке, как держал винтовку боец — на вытянутой руке, взявшись за шейку приклада и направив ствол к земле.
— А в другой руке… угадай, что было?
— Листовка? О сдаче в плен? — спросил Яков, не сомневаясь в ответе.
— Она самая… Ну, и что мне делать было? "Руки вверх!" кричать? А потом? Как его в трибунал доставлять? Пальнул, в общем, в голову… И попал. Наповал уложил. Подошел, поглядел — а это Федоркин.
Гонтарь замолчал. Яков тоже шагал молча и думал, что конспект по ТОЭ, что взял у него Федоркин, чтобы закрыть "хвост", теперь к хозяину не вернется. Да как такое могло вообще случиться?! Никогда они с Федоркиным не приятельствовали, но тот постоянно был где-то рядом, одна группа как-никак, и ни в чем подозрительном не замечен, парень как парень… выпить был не дурак, но меру знал, с пьяных глаз не куролесил. За девушками ухаживал… Всё как у всех… Почему именно он дал слабину?
— Наврал он нам, что по немцам стрелял, — нарушил молчание Гонтарь. — В щель какую-то забился, нос не высовывал.
— С чего ты взял?
Гонтарь остановился, сказал:
— А ты на винтовку свою посмотри. Посмотри, посмотри, спереду глянь на дуло.
Яков, недоумевая, потянул с плеча винтовку.
— Видишь, что вокруг дульного среза? Копоти кольцо натуральное. А у Федоркина там все чистенько было, и порохом сгоревшим едва-едва попахивало. Один раз он пальнул, много два. А патроны выкинул потом.
Якова немного покоробило спокойствие Гонтаря. Застрелил сокурсника, и хоть бы что. Словно курицу для супа зарезал. Подумалось: а если бы это он, Яков, заметил шагающего в плен Федоркина? Сумел бы прицелиться и спустить курок?
Ответа не было.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
ЭПИЗОД 1. Горячее эстонское гостеприимство
К середине дня, проведенного в блуждании по эстонским лесам, стало ясно: партизанить, не имея запасов продовольствия, — затея изначально безнадежная.
До позднего утра рота оставалась на месте. Отдыхали, приводили себя в порядок. Но сначала позавтракали, прикончив все припасы. Дело в том, что у морпехов не нашлось своего тороватого майора Петренко, и сухой паек на Гогланде они получили по минимуму, на один день. Пришлось с ними делиться, да еще у курсанта Белопольского канул во вчерашней вечерней свистопляске "сидор", вместе с сухим пайком, разумеется. В общем, позавтракали плотно, аппетит у всех был зверский. И на том продукты кончились. Гонтарь хотел было отложить в НЗ пару банок тушенки, но потом махнул рукой: съедайте, дескать, всё. Понял, что на семнадцать ртов те две банки — только аппетит дразнить.
Об обеде в тот момент не задумывались. Будет день, будет и пища. Может, уже через пару часов натолкнутся на своих и проблема рассосется.
Не натолкнулись. А рассосалось лишь утреннее чувство сытости.
Шли, как и запланировал Гонтарь, местами глухими, безлюдными. На дорогах не задерживались, быстро пересекали их и снова уходили в лес. Никто на пути не встретился — ни свои, ни немцы, ни мирные жители. Сначала это радовало, но чем дальше, тем чаще приходила Якову мысль: даже в лесу должен кто-то жить. Отчего бы им не напороться на сторожку лесника? С погребом, набитым припасами? Охотничья избушка тоже подойдет, лишь бы там нашлось чем подзаправиться.
С боеприпасами дело обстояло не лучше, чем с провиантом. Перед выступлением собрали вместе все патроны, у кого сколько осталось (у некоторых не осталось ничего), затем поделили поровну. В результате боекомплект Якова вырос аж в два раза: было два патрона, а стало целых четыре! А иным из морпехов досталось вообще по три, общее число на семнадцать не делилось. Так что не приходилось жалеть, что последний "дегтярь" канул в вечерней облаве — таскать пулемет было бы тяжело, бросить жалко, а стрелять из него все равно нечем.
Гранат осталось девять штук. Курсанты свои сберегли почти все, сойтись с немцами в ближнем бою не довелось. Плюс к тому Гонтарь хозяйственно забрал гранатный подсумок покойного Федоркина. А у морпехов гранат изначально не было, не получили на Гогланде.
— Как ты свою гранату умудрился истратить? — удивленно спросил Яков у Гонтаря. — Вечером с немцами нос к носу столкнулся?
— Нестеренке отдал, — неохотно ответил Гонтарь. — А он ее… в общем, помнишь бойца с бедром раздробленным? Которого на плащ-палатке тащили?
Яков кивнул.
— Нестеренко ведь его в лесу оставил, когда мы от дороги драпа дали. В кустах, где погуще, положили. И гранату ему мою Нестеренко выдал: мол, ежели сумеем, так вернемся за тобой, а не сумеем, так ты знаешь, что делать. Вот как, Яш, оно на войне бывает.
Некоторое время Гонтарь шагал молча. Потом добавил:
— Вот тока взрыва я там, за спиной, не слышал. Может, боец решил еще пожить, хоть бы и в плену. Или ничего не решал, в беспамятстве лежал, когда немцы подошли. Плох он уже был…
Яков представил себя на месте того морпеха. Вот он, Яков, лежит в кустах, и нет сил даже подняться на ноги, а немецкие голоса все ближе, — и рубчатый корпус "лимонки" стиснут в руке. Хватило бы духу отогнуть усики, выдернуть чеку и прижать гранату к сердцу? Он не знал.
Спросил у Гонтаря:
— А ты бы оставил раненого — вот так, одного в лесу и с гранатой?
Старшина ответил без раздумий:
— Ежели совсем край, ежели всем гибнуть или одному, так оставил бы. Даже без гранаты оставил бы, будь гранат мало.
Грибы в лесу не попадались. Орехи тоже, равно как и избушки охотников со сторожками лесников. Срывали, правда, на ходу и отправляли в рот спелую чернику, а на привалах подкреплялись ей основательно. Но молодые голодные желудки явно не принимали всерьез такую пищу, все настойчивее требовали чего-то более питательного.
Назревала мысль, пока никем не озвученная: надо выходить к какой-нибудь деревне, пусть даже с риском напороться на немцев.
Но сначала они вышли к речке, неширокой и мелкой, по колено. На карте речка изображалась тоненькой и извилистой синей ниточкой без названия.
Дно было песчаное, вода прозрачная и холодная, — наполнили фляги, посчитав, что из таких родниковых речушек пить сырую воду можно, понос не проберет.
— Рыбешка-то тут водится, — констатировал Гонтарь, заметив, как от берега метнулась стайка мальков. — Уха на обед будет.