Виктор Точинов – Резервная столица (страница 36)

Патроны маленькую Ксюшеньку не интересовали, стрелять она не хотела, даже слышать звуки стрельбы не любила, и вообще не задумывалась о главном назначении оружия. Оно просто нравилось, и всё. Своей неброской красотой, своей функциональной завершенностью, своей эстетикой (хотя Ксюша тогда, разумеется, не знала этого слова).

Вот и сейчас она не смогла удержаться — взяла пистолет, повела стволом по комнате, прицелилась в абажур настольной лампы. Нажала на спуск, боек сухо щелкнул. Нехорошо, держала пистолет с взведенной боевой пружиной…

Обернулась обратно к шифоньеру, перепрятала ТК, кобуру и патроны — убрала в другой ящик, прикрыв стопкой белья. Не поможет, если кто-то будет искать целенаправленно, но хотя бы в глаза сразу не бросается.

О том, чтобы носить оружие с собой на работу, она даже не задумывалась. Смешно же — засунуть пистолет за подвязку, а он возьмет и выпадет в метро… О том, что когда-то может появиться необходимость применить пистолет по назначению, выстрелить из него в живого человека, она не думала тем более. Не будет такого никогда. Если ей удастся вычислить окопавшегося в Амторге врага, какие-либо перестрелки исключены: доложит Костику, и на том ее роль закончена, дальше предателем займутся другие люди.

Она заперла шифоньер на два оборота ключа, помедлила… Затем прошла к трюмо, сняла с расчески застрявший в ней волос и все-таки установила "секретку". Теперь не получится в отсутствие хозяйки незаметно порыться в шифоньере.

Да, паранойя. Но если подозревать всех, так уж всех, и Варенька ничем не лучше прочих.

ЭПИЗОД 3. Загонная охота (окончание)

Патроны кончились.

Это было ожидаемо, Яков с точностью до штуки знал, сколько их оставалось, — и тем не менее стало неожиданностью. Он нажал на спуск, не услышал выстрела, не почувствовал привычного толчка в плечо, — дернул ручку затвора, чтобы выбросить давший осечку патрон и дослать новый, а потом дергал еще и еще, словно надеялся, что от бессмысленных этих действий патрон каким-то чудом появится в патроннике.

В крови кипел азарт боя, хотелось отомстить за убитых, прикончить хоть одного из гадов, расстрелявших их безнаказанно, словно в тире. Сгоряча подумал даже о последнем своем оружии, о двух "лимонках" — днем ввернул в них запалы, да так и не использовал. Но до немцев было метров сто, на таком расстоянии спасовал бы даже Николай Арбузников, чемпион СССР по метанию гранаты, так что придется подползти…

Потом он опомнился, отбросил бредовую идею и двинулся ползком не к немцам, а от них. Никого из своих вокруг не осталось, надо отходить и ему. Встать на ноги опасался — у фашистов проблем с боекомплектом не было, их пули летали по лесу густо, срезали ветви, ударяли в древесные стволы. Стреляли уже неприцельно, но Якову казалось, что пулеметчики нащупывают огнем именно его.

От поголовного истребления роту спасли исключительно сгустившиеся сумерки. На возвышенной гриве с редко растущими соснами света еще хватало, но едва уцелевшие бойцы отступили в густой лес, как оказались в полумраке, мешавшем немцам взять верный прицел.

Но и без того потери были огромными, Якову поначалу показалось, что вообще уцелел только арьергард, в том числе трое курсантов, — а всех, успевших выйти на гриву, скосил кинжальный огонь из нескольких пулеметов.

Разумеется, он ошибался, не все упали на мох убитыми и ранеными, некоторые просто залегли, спасаясь от свинцового ливня. Очень хотелось надеяться, что уцелел Гонтарь, находившийся впереди, но Яков не видел его среди тех немногих, кто поспешно отступил с гривы. Впрочем, он особо не присматривался, — стрелял, прикрывая отход, потом сам отступил перебежкой и снова стрелял, пока было чем стрелять. А теперь бесшумно полз по мягкому, проминающемуся под весом тела мху и думал, что остался совсем один, и где искать остальных уцелевших, не понять.

Едва так подумал — кое-как разглядел впереди темное пятно, силуэтом отличавшееся от кочек, пригляделся: так и есть, морпех. Морская форма делала их днем живыми мишенями, но сейчас, в подступившей темноте, сочетание черного и темно-синего маскирует идеально, чуть не вплотную подполз, не заметив.

Пулеметная стрельба тем временем стихла, немцы, надо полагать, сообразили, что воюют с пустотой, не отвечающей выстрелами.

— Эй! — тихонечко позвал Яков.

Морпех не ответил и даже не шевельнулся. Он был мертв. Как-то добрался сюда, будучи смертельно раненным на гриве? Или уже здесь не разминулся с шальной пулей? Выяснять этот вопрос не было ни возможности, ни желания. А вот патронами у мертвеца надо разжиться непременно.

Яков перевернул мягкое, не успевшее закоченеть тело с нехорошим предчувствием, что сейчас увидит лицо Паши, единственного своего знакомца среди морпехов. Предчувствие обмануло, лицо показалось незнакомым.

Он вспомнил, как грузили на носилки Гошу Стукалина и еще двоих курсантов, погибших в первый день войны, какое неприятное чувство он ощущал, прикасаясь к мертвым телам, совсем недавно бывшим живыми, — с огромным трудом принуждал сам себя к этой скорбной работе… А сейчас перевернул тело спокойно и деловито, словно подушку на диване, и не понять, хорошо это или плохо, ясно лишь одно: люди быстро ко всему привыкают.

Винтовку морпех не бросил, но патронами поделиться не смог — подсумков у него было не два, как у зенитчиков, а целых три, однако все пустые. Яков передернул затвор чужой винтовки — на мох выпал патрон. Повторил процедуру — выпал еще один. И всё, других патронов в магазине не оказалось. Хоть что-то…

Несколько секунд Яков размышлял: не похоронить ли мертвеца? Хотя бы символически, под тонким слоем дерна, чтобы не клевали сороки или кто здесь водится… Но тут ночной ветерок донес слова на чужом языке — резкие, отрывистые, похожие на команды.

— Извини, не судьба, — сказал он морпеху, сам понимая, как глупо звучит реплика, обращенная к покойнику.

И двинул дальше, уже не ползком, поднявшись на ноги.

Вскоре путь пересек неглубокий лесной овражек. Яков давно потерял ориентировку, не представлял, где дорога, где узкоколейка — а и представлял бы, так не имел понятия, куда теперь держать курс. Пошел наугад, вдоль оврага, — хотел спуститься на его дно и шагать там, но склоны густо заросли колючими плетями ежевики, настоящее проволочное заграждение, такое разве что танком таранить.

Сумерки никак не желали кончаться, тянулись и тянулись, у них на Волге темнело гораздо быстрее. Яков понимал, что дело в высокой широте, и все же поторапливал наступление полноценной тьмы — немцы наконец угомонятся, можно будет прикорнуть где-нибудь под кустом, может, даже удастся уснуть, если ночной холод позволит — костер разводить слишком опасно.

Местность ощутимо понижалась, вскоре Яков вышел к болоту. И неожиданно натолкнулся на своих — было их пятеро, все морпехи. Где остальные, они не знали, уходили от немцев, пока не уперлись в болото, и решили на ночь глядя его не форсировать и обход не искать, дождаться здесь утра.

Яков в ответ сообщил, что происходило с ним, про встречу с мертвецом тоже упомянул. Морпехи недолго погадали, кто из их товарищей это мог быть, но к единому мнению не пришли — приметы Яков описал весьма смутно, да и не приглядывался толком.

Невдалеке послышались звуки перестрелки: винтовочные выстрелы, автоматные очереди, два раза бухнули взрывы гранат. Через две-три минуты все стихло.

— Совсем рядом ведь, — растерянно произнес один из морпехов. — Этак и до нас доберутся. Что им неймется? Что вцепились в нас, как клещ в собаку? Таких, как мы, сейчас по лесам много ховается, чем мы-то им так приглянулись?

Якову уже приходили такие мысли. Как-то странно, как-то неправильно вели себя немцы. Прорвав фронт, им бы рвануть вперед, используя оперативный простор, а окруженцами в лесах займутся позже другие части.

— Эти не отстанут, — убежденно сказал другой морпех. — Поутру снова за нас возьмутся. Вы номер видели на броневике, что дорогу запер?

Яков большие белые цифры на борту бронетрас-портера видел, но сейчас назвать бы не смог, не запомнил. Зачем?

— Семнадцатый там номер был! Я ж там, на поле, по этой жестянке с семнадцатым номером самолично стрелял! Крестники это наши, и крепко мы им соли на хвост насыпали, может, командира ихнего грохнули, может, еще что… Не отвяжутся, и в плен брать не станут, и с другими не попутают, в морской форме только мы здесь. Вот что, парни, давайте-ка по жердине вырежем, да через болото сейчас двинем. Целее будем, точно вам говорю.

— В темноте через болото? Потонем нахер…

— Потонешь — значит, плохой ты краснофлотец и в морской пехоте КБФ служить не пригоден.

…Болото было нешироким, метров триста от силы в том месте, но путь через него показался бесконечным. Брели, где перешагивая, где перепрыгивая с кочки на кочку, и остатки сил такой способ передвижения забирал полностью. Причем остановиться и хоть чуток передохнуть не удавалось — кочка тут же начинала уходить вниз под тяжестью человека, и чувствовалось, как при этом рвутся, лопаются корни болотной растительности, переплетенные в непрочный ковер. Прыжок за прыжком, прыжок за прыжком, а ноги уже не болят, отболели своё и попросту не ощущаются… Разводья между кочками казались неглубокими, но жерди уходили в илистую жижу без сопротивления на всю длину. Время от времени кто-то промахивался в темноте мимо кочки или соскальзывал с нее, тут же проваливался по пояс и продолжал погружаться — таких вытягивали втроем, вчетвером, протянув жерди и чувствуя при этом, как собственная опора погружается в бездонную жижу.