Виктор Сиголаев – На все четыре стороны (страница 19)

Что же тебе продемонстрировать, наивная ты наша? Извини, жабьи лапки и вороньи черепа дома оставил. В избушке на курьих ножках. Небрежно сбросив верхнюю одежду на землю позади себя, я стал делать мудреные пассы руками, не сводя глаз с цыганки. Между прочим, из комплекса «тайцзи-цюань», Ирина была бы мною довольна. Меряя замысловатыми шажками контуры «великого предела», медленно наплывал на оторопевшую зрительницу, которая в ожидании «чуда» была на грани истерической паники. Хотя и не без доли болезненного любопытства.

Неожиданно я сломал плавный темп, залихватски ухнул, подпрыгнул и сделал простенькое сальто назад, приземлившись на полуколено и мрачно уставившись на землю перед собой. А-ля Терминатор ибн Шварценеггер ваккурат после перемещения из будущего.

Медленно, очень медленно, по миллиметру стал выпрямляться. Музыки только не хватало, с барабанами, как в фильме, – та́дам-пам-паба́м… тадам-пам-пабам…

Мрачный киборг поднимает голову и концентрирует свой взгляд на… на Сан-Саныче? Э! А где почтенная публика? Аплодисменты, все дела? Цыганки не было. Дематериализовалась. Выскочила из моей терминаторской реальности. Какой же все-таки суеверный народ!

– Ты чего это такое исполняешь? – обыденно поинтересовался у меня Козет, напрочь игнорируя торжественность момента. – Шизанулся?

Свинтус неблагодарный. Лучше бы карманы свои проверил.

– Ничего я не исполняю, – буркнул я, выходя из образа и поднимая пальто с земли. – Размяться захотелось. Застоялся мой конь, шашка в ножнах грустит…

– Чего-чего?

– Ничего, пошли к переходу. Электричка с третьего пути.

– Откуда…

– Значит, знаю. Пошли! Расскажешь по дороге, чего там в милиции нарыл.

Ничего там Козет не нарыл.

Все документы в архиве только с пятьдесят третьего года. До этого – как корова языком слизнула. С чего бы это? Только Саныч все равно молодец. Не такой, конечно, как я, но на «серебро» эту Олимпиаду отработал. Отыскал живого очевидца. Ну… почти очевидца, ключевой фактор – «живого».

Трудное было тогда время.

Только-только освободили Симферополь от немца, мужики на вес золота, а в милиции с кадрами – швах. Вот и нашли оставшиеся опера более или менее подходящего пацана, только восемнадцать стукнуло, а на следующий день как обухом по голове – кровавая групповуха на Эстонской. Малька даже на место происшествия не взяли, нервы его поберегли. Так все расследование мимо него и шло, слухи только одни и долетали.

Короче, деталей он не помнит, фамилий, как говорится, не знал, да еще и забыл, где материалы следствия, понятия не имеет. Архивы чистили, было дело на его памяти. Сразу после смерти Сталина, Берию еще не арестовали. Чистили молчаливые люди из безопасности, кстати, есть смысл покопаться в собственных закромах, хотя… призрачно все… в этом мире бушующем…

Единственная интересная деталь, которую можно покрутить дальше: оставшаяся в живых сумасшедшая женщина до ареста была связана с подпольщиками симферопольского драмтеатра. Знаменитая группа «Сокол». В живых не осталось никого, кроме этой Дарьи. Но и она долго не прожила, как известно. Но что самое поразительное, никто не помнил ее фамилии – в немецкой комендатуре работала под прикрытием, потом исчезла в застенках гестапо и уже из концлагеря в невменяемом состоянии попала в городской лазарет. Каким образом она осела в трущобах Эстонской улицы, никто и понятия не имел. Видимо, что-то знала об этом многодетная старуха-татарка, которая и ухаживала за больной, но старуху зверски зарубили. Вместе с ее семьей. Вот такой расклад. Не за эти ли опасные «знания» лишили людей жизни? И кому эти знания угрожали? И каким образом? Теперь можно только гадать.

Не продвинулись мы, короче, ни на шаг в нашем «форс-мажорном» расследовании.

И поэтому решили с Козетом покамест факт этого туманного убийства не афишировать вообще. Дабы вопросов у начальства лишних не возникало. Ведь ни свидетелей, ни документов нет, одни только слухи и байки. Пометочку в голове, само собой, оставим, да и будем двигаться дальше.

Не стоит распыляться на фантомы и призраки.

Вся надежда на Ирину.

Только.

– Сельский пьяница ни при чем, – безапелляционно заявила она на следующее утро, одним махом отметая все наши наивные мечты. – Труслив, хлипковат и оставляет впечатление совершенно безобидного мерзавца. Так при всем желании не сыграешь. Что было днем и вечером перед убийством, помнит смутно, потому что утром на станции собирал бутылки и неожиданно нашел сумку, набитую «Столичной». Устроил себе незапланированный праздник души в полном одиночестве. Очнулся тогда, когда в доме уже было полно милиции. Между прочим, сумку и оставшуюся водку не нашли. Даже пустые бутылки исчезли. Так-то вот!

– А как отпечатки на ручке топора объясняет?

– Никак. Руки, одежда у него в день ареста тоже были в крови жертв. И тоже не знает откуда.

– Но старика убитого он знал, по крайней мере? В одной же деревне жили.

– Говорит, что знал. Но… шапочно. Привет-прощай. Не было общих дел, интересов. Да и побаивался он соседа, как я поняла, стороной обходил. Тот, видимо, крутоват был с односельчанами, особо, говорят, суров к синякам. Чуть что – по ушам и в милицию. А то и повыше куда… на общественный суд.

– А он, этот пьяница, местный? Родился в этой деревне?

– Нет. Он даже не из Крыма. Где родился, неизвестно, сам не помнит, воспитывался в ташкентском детдоме, потом бичевал на северах, на приисках. Подсел там на стакан, в артелях стал не нужен, вот и решил осесть на юге. Здоровье поправить. А тут, как на грех, вино дешевое. Да еще и крепленое! Что еще бичу для счастья нужно? Он всего-то пару лет как здесь. Терся в брошенных бараках, прятался от участкового, пока на краю деревни люди какую-то развалюху не освободили. Там и осел.

– Феерично. Получается, у нас вообще ничего по этому делу нет?

Ирина сокрушенно вздохнула.

– У нас есть чудесный факт появления на вокзале волшебной сумки с водкой. И не менее замечательный факт этой сумки исчезновения. Вместе с пустыми бутылками.

– Заманчиво, но бесперспективно. Там не вокзал, а просто платформа, проходной двор. Где искать очевидцев злонамеренного подгона алкоголя?

– У нас еще куратор есть… нефиговый, – вспомнил Сан-Саныч, выразительно поморщившись, – знакомец мой… по зачетам. Может, у него какие-нибудь предположения найдутся? Не всех же полицаев выловили к суду? Кто-то, может быть, еще и шхерится по норам!

– Скорей всего, так оно и есть. Крутите коммунистического деда. – Я мимоходом внутренне одернул себя: вновь лезу командовать. – Только, Ирина, Саныч… Не приводите сюда в спортзал этого героя-партизана. Бога ради, при всем уважении.

– А то бы без тебя не дотумкали!

– Точно, да и Пятый уже на эту тему распорядился, – подтвердил Козет. – Нам с Ириной к восемнадцати каждого дня – к нему в кабинет, отчитываться за день. Там как раз этот проверяющий и будет нас ждать. Прикинем, что да как. Малолеток, кстати, туда не звали.

– Не больно-то и хотелось…

У меня, если честно, у самого были еще кое-какие наметки на вечер. Так сказать, по собственному плану. Но все так зыбко и ненадежно, что не хотелось подключать кого-нибудь еще. Будь то мои боевые братья или острющие на язык сестры. Тем более что надо еще предварительно кое с кем созвониться.

– Ладно, я ушел. Там на вахте телефон починили, не знаете? Кстати, Ирина, тебя Сан-Саныч в кино хотел вечером пригласить, да только вот стесняется опять.

Вру, конечно.

Но будем считать эту мою провокацию благотворительной помощью мгновенно окрасившемуся пламенеющим колером Козету.

– Саныч, ты что, забыл уже, что тебе гадалка на вокзале напророчила? Пусти этот свет внутрь себя. Прогони темень, а там уже и в чисто поле… от санитаров бегать.

Такой вот вам на прощанье мой пионерский привет от местного Тимура без команды.

«Как наденешь галстук, береги его».

Ведь он… с рожей Саныча… цвета одного.

Глава 12

Все, оказывается, просто

Есть в городе две точки, которые наш жизнерадостный и остроумный народ в быту именует «Ямами».

Первая «Яма» – это танцплощадка на Матросском бульваре, потому что сам парк раскинулся на возвышенности, а непосредственный танцпол чуть притоплен в углублении ландшафта. Именно сюда ходят развлекаться матросики-срочники и бравые военно-морские курсанты, отпущенные в увольнение за успехи в боевой и политической. Очень забавное зрелище приключается, когда танцплощадка забита под завязку: ты стоишь наверху у балюстрады, а чуть ниже, на уровне твоих ног шевелится, волнуется, а иногда и ритмично подергивается море из… ослепительно белых бескозырок. Солярис! Разумный океан, снежная морская лагуна. Некоторые негодяи, ровесники лет моих отроческих, так и норовили в эту лагуну бычок метнуть. По привычке, наверное. Впрочем, в данную минуту это не суть важно. И вообще я не об этом.

Я, собственно, о втором объекте под названием «Яма», тезке первого. Это так называемый Центр юношества и молодежи, что на окраине Комсомольского парка. Место без всякого преувеличения уникальное.

Во-первых, это реальная яма. Точнее, воронка. Причем не простая воронка, а очень большая, от очень большого снаряда. Замечу, именно снаряда, а не от авиабомбы или, скажем, какой-нибудь суперпупермины (которых, к слову, тоже хватало). Слышали о печально знаменитых немецких пушках «Дора» и «Густав»? Да точно слышали, какие могут быть сомнения! Уж какая именно из них конкретно тут отметилась, не имеет значения, важно, что след от взрыва чудовищного семитонного заряда диаметром без малого метров сорок после долгих дебатов решили не закапывать. На западной стороне зловещего котлована построили небольшой трехэтажный флигель, особенностью которого стало наличие трех входов, по одному на каждый этаж – крутой склон, так сказать, искусственного происхождения позволял этакую вольность. А в самой воронке стихийно ли, а может быть, и согласно мудреному генплану, возник замечательный многоуровневый парк с облагороженным фигурной плиткой основанием в самой нижней точке, небольшой аллеей, змейкой убегающей вверх, с лавочками и заросшими дикой зеленью крутыми газонами.