Виктор Сиголаев – На все четыре стороны (страница 21)

Я вздохнул.

– Влип? Может, нет, а может, и да, – покрутил я неопределенно пальцами в воздухе. – Вы думаете, я просто так рвался к вам на беседу? Хочется услышать вашего мнения о кое-каких событиях. Чисто абстрактный взгляд.

– Чисто?

– Ну да, так… говорят сейчас. Поможете?

– А у меня есть вибор?

– А если бы был, могли бы не помочь?

– Послушайте, юноша, кто здесь еврей, в конце концов? Прекратите злоупотреблять вопросительными знаками и вытягивать мое время за кошачий гениталий. Садитесь тут передо мной и выкладывайте все начистоту.

Я уселся.

– Короче, так. К нам в отдел вернули на дорасследование дело о групповом убийстве. С особой жестокостью…

– Короче? Ви сказали «короче»? Что конкретно «короче», позволите узнать?

– Хаим Натанович!

– Ну ладно, пускай будет «короче», таки ваш цимес. Продолжайте уже, юноша, не отвлекайтесь!

– Отвлекся уже. С вашей помощью. Значит… о чем это я? А! Говорю – дело сложное. Исходных фактов с гулькин нос. Подробности вот такие, слушайте…

Я рассказал Хейфецу обо всем, что нам удалось узнать за прошедшие сутки, включая симферопольский инцидент сорок четвертого года на улице Эстонской. Опустил только мистику с газетной статьей и загадочной Дианой, которая уже дважды мелькнула в зоне моего внимания. Ни к чему старому материалисту признаки инфернального наваждения. Хватит с него моей собственной серы.

Неожиданно мой рассказ затянулся на добрых двадцать минут. Видимо, озвучивая все факты, версии и предположения, я сам для себя пытался кропотливо разложить скудную информацию по ровным и понятным полочкам. Получалось, честно говоря, неважно – очень мало было исходных данных.

Но Хейфецу, к моему стыду, оказалось достаточно и этого.

С минуту он молчал, размышляя. Потом еще полминуты гримасничал, сам того не замечая, – пытался без помощи рук сдвинуть свои чудовищные очки на кончик носа. И в конце концов выдал простое и до обидного очевидное умозаключение. С полной раскладкой посылок и логических связей. Гений!

– Жертва преступления был в войну узником концлагеря. Так?

– Так.

– Кому он мог стать опасным через три десятка лет после войны?

– К примеру, кому-нибудь из администрации лагеря. Тому, кого он запомнил.

– Не так важно, кого ОН запомнил. Важно, кто ЕГО запомнил! А потом еще и ВСПОМНИЛ через столько времени с учетом того, что наверняка оба изменились чуть ли не до неузнаваемости. Кто это мог быть?

Ответ был где-то рядом.

В тех крохах информации, что нам достались. По крайней мере, в тех крохах, что я только что озвучил Хейфецу. Я это чувствовал. До зуда в переносице. Чувствовал и… пока не мог сформулировать. Ну да, а кто сказал, что из нас двоих гений именно я?

– Не думаю, что охранники лагеря визуально запоминали всех узников до одного, – начал рассуждать я, маленькими шажочками раскачивая собственную тормознутость. – Значит, у одного из шуцманов с будущей жертвой был особый контакт.

– Ну вот, юноша, ви почти уже все и сказали. Поставьте заключительный знак препинания, будьте так любезны, и скажите то, что должны сказать.

– Ага-ага. Кондратьев чудом спасся и бежал из лагеря после экзекуции на «отбойном» столбе. Калечил его одноглазый урод с кличкой… мм… А! Шайтан. Точно. Значит, Шайтан пытался плетью изуродовать лицо Кондратьева. Кстати, в заключении патологоанатома есть описания старых шрамов в левой части лица убитого. И застарелых повреждений костей черепа. Только… у этого палача каждый день был такой вот «кондратьев». Как он мог запомнить именно нашего?

Старый еврей с укоризной покачал головой. Молча понаблюдал за моими потугами.

И наконец помог:

– Мне, как еврею, больно об этом не то что говорить, но даже и думать. Но сколько таких, как ви выразились, «кондратьевых» могли остаться в живых после столба? Ви сами не подумали?

Меня как холодной водой окатило.

Точно.

– Думаю… немного. А скорей всего, вообще никого. Только наша будущая жертва.

– Которая всю жизнь носила на лице пометку от плетки, – добавил Хейфец, – и поэтому кто-то очень легко узнал ее. По своему же собственному автографу. А поскольку с ваших слов у самого предполагаемого убийцы тоже не хватало одного глаза, ко всему прочему он решил, что и сам узнан. Садисты, юноша, большей частью трусливы. Вот он и принял меры, как и привык делать раньше. Кардинально.

– Странно. Ведь то, что вы говорите, очевидно. Почему я раньше даже и не подумал в этом направлении?

– Потому что ви добрый и светлый мальчик, воспитанный в сытой стране, в благополучной семье, среди таких же, как ви, добрых и светлых людей. Вам просто не хотелось лишний раз пускать этот мрак вовнутрь себя. Вам не разрешала делать это ваша добрая и светлая голова – больно думать о том, что люди бывают страшнее самого злобного и жестокого животного. Вам очень хочется, чтобы все вокруг вас были такими же добрыми и…

– Я понял-понял. Светлыми. Хватит. Дошло уже…

Завел шарманку. Каким же он бывает занудой!

А чего я психую-то?

А! Просто меня все-таки заставили думать о… не очень добром и совершенно не светлом. Прав старый еврей, тысячу раз прав.

– Ви поняли, мой юный друг, кого вам надо искать?

– Теперь уж трудно не понять, – беспомощно огрызнулся я.

Все просто.

Урода нам нужно искать. Одноглазого человекообразного урода.

Которого условно так и будем называть…

Шайтаном.

Глава 13

Трудно быть верблюдом

– Витя! Ты стал воровать?

Блин. Вот откуда берется этот кошмарный мусор юношеского максимализма в мозгах взрослой тридцатилетней женщины?

Ну да, не буду спорить, симпатичный блокнотик, миниатюрный, с твердой лакированной обложкой и малюсенькой шариковой ручкой, вставляющейся в особые петельки у переплета. Ирина подарила. Точнее… вынуждена была подарить, когда кое-что проспорила.

Только почему же сразу «воровать»?

– У кого ты украл ЭТУ ВЕЩЬ?

Может быть, психануть и обидеться?

А что, имею право. Разве я давал когда-нибудь повод для этаких подозрений? Меня за руку ловили? Не слабо так, «украл»! Не хватает только одиозного «highly likely» в стиле лживых британцев – «весьма вероятно» и… в принципе, доказательств уже и не нужно особо…

Сейчас вот как закачу благородную истерику, засучу ножками да замашу ручками. Будете знать! Только ведь напрасными будут усилия – маму не переделать. У нее железный и проверенный жизнью принцип «всегда быть готовой к самому что ни на есть худшему». Все предположения, прогнозы и догадки от максимального минуса.

А что может быть хуже сына-вора?

– Почему это сразу же «украл»? Подарили…

«Не верблюд я, поверьте!» – примерно так это звучит.

Где, черт побери, набившая оскомину презумпция невиновности? Где мои права на честное и непредвзятое судилище? Как же тошно, когда ты реально прав, а в силу независящих от тебя обстоятельств приходится тухло и позорно оправдываться. Заведомо проигрышная позиция. Игра в одни ворота. При отсутствии вторых…

– Кто это у тебя такие подарки кому попало раздаривает?

«Кому попало»! Складывается у меня такое впечатление, джентльмены, что нас тут реально обидеть хотят.

Я вздохнул и взял себя в руки.

– Мама! Ну чего особенного в этом блокнотике? Обыкновенная канцелярщина. Тупая причем. В нем вообще писать неудобно, смотри, бумага глянцевая и шарик в ручке проскальзывает вечно…

Прибью эту Ирину! Джульетта хренова.

«Спорим, что Саныч меня в жизни никогда в кино не пригласит». И этот, Ромео недоделанный! Пока я ему не соорудил… банальную подставу, так храбрости и не набрался. И это – боевой опер!