Виктор Сиголаев – На все четыре стороны (страница 17)

Старушка опасливо попятилась от такого нежданного наезда. А я уже тискал ржавую железяку, пытаясь удержать оптимальный напор водяной струи, гулко громыхающей по жестянке старенького ведерка.

– Ты… чевой-то, родимый? Кричишь? Никак помочь бабушке хочешь?

– Ага! Вот наберу сейчас воды и отнести помогу. Вы далеко живете?

– Так, почитай, тут и живу. Вот, сюдой во двор – и дома.

– Ну… ничего. «Сюдой» и отнесу. А может… чего еще помочь? Уголь там потаскать, печку растопить. Я могу.

– А зачем это?

– Как, вы не понимаете, бабушка? Я ж… пионер. Всем балбе… то есть… ребятам, получается, пример. Наш девиз – всегда готов, меньше дела, больше слов. Ай! Наоборот!

Бабуля хмыкнула.

Рассмешил старушку, развернул избушку.

Смеющийся человек более открыт и менее бдителен. Смех – коммуникационный мостик первичного контакта. Интуитивно об этом знает любой мужик, который хоть раз в жизни пытался охмурить противоположный пол… анекдотами.

– Ну, пойдем, пионэр. Поможешь бабушке угля натаскать.

Пошло-поехало.

Потом напросился печку растопить, самолепную и жутко пожароопасную конструкцию со щербатыми чугунными кольцами сверху. Перепачкался, перемазался, потом был отмыт полунагретой водой. Не весь, не думайте. Только руки и наглая физиономия. И дождался наконец:

– А чевой-то раньше тут пионэры не ходили, не помогали старым людям? Хорошо ведь помог как! И мне, одинокой, не так скучно тут с котами да с тараканами.

– Да потому, бабушка, что боятся наши… пионэры. Говорят, убийство здесь после войны было. Топором кого-то порубали.

– Убийство? Не знаю. Говоришь, после войны?

– Чуть раньше, в сорок четвертом. Сразу после освобождения города.

– Так не было ж меня тут. Мы, почитай, в шестидесятом только сюдой переехали. С дедом моим. А потом я одна осталась…

Мимо.

Плачевная ситуация. Мой благородный труд оказался напрасен.

– А может, тут старожилы есть? – в лоб спросил я, уже особо не маскируясь. – На этой улице, я имею в виду. Может, кто слыхал про преступление это? Уж больно интересно… нашим пионэрам…

– А я и не знаю, – пожала старушка хрупкими плечами, – разве что Маруся…

– Маруся?

– Она вроде давно здесь живет. Дочь у нее шалава. Двух сорванцов уже нагуляла, от разных мужуков! И оба ее… поматросили да бросили. Один токарь с завода, а второй милиционэр…

Вот эта информация мне прямо в тему.

– Помочь людям надо! – Я вскочил и деловито засобирался. – Как же они… без мужской пионерской руки?

– А чайку, родимый?

– Бабуля! Нам, пионерам… дело превыше всего. Где, вы говорите, эта Маруся живет?

– Так, почитай, тут, за стенкой. В соседнем дворе.

– Я побежал.

Время поджимает критически. Через час нужно уже быть на вокзале, а отсюда троллейбус пыхтит минут сорок. Некогда тут благотворительностью заниматься.

– Кто там?

– Всесоюзная пионерская летопись, – понес я первый пришедший в голову бред, – откройте, пожалуйста.

Дверь резко распахнулась, и на пороге настороженно замерла худая быстроглазая тетка с неприятным скошенным подбородком и неожиданно красивыми пушистыми ресницами, чудесным образом преображавшими ее вытянутое костлявое лицо.

– Чего надо?

– Добрый день, гражданка. С пионерским приветом, – жизнерадостно салютнул я правой рукой. – Позвольте мне поговорить с… бабушкой Марусей, с вашего разрешения, разумеется. Коротенький исторический опрос. Уверяю, это не займет много времени. Такая симпатичная женщина ведь не откажет… пионеру?

Дамочка оторопело хлопала своим достоянием и врубиться никак не могла, что это за напор такой нежданный. Еще и с комплиментами!

– Кто там, Танюша? – донеслось из глубины комнаты. – Пенсию принесли?

– Ага! Дождешься. Только все равно это к вам, мама. Проходи, что ли, не разбувайся.

– Кто это «ко мне»? Мальчик? Ты кто, мальчик?

– Я Витя. Пионерский… мм… летописец. Собираю информацию о преступлении сорок четвертого года на улице Эстонской. Вы ведь помните?

Ну, пожалуйста, помни! Бабуля, родная, свет очей моих! Вспомни!

Бабуля всплеснула руками и молча уселась на диванчик, занимавший в прихожей половину площади.

– Господи Иисусе! Преступление…

– Ведь было же? Было?

Я чуть ли не пританцовывал уже от нетерпения. Неужели и здесь в «молоко»? Не переживу.

– Как же не быть… было.

Я ухнул на диван рядом с бабулей. Жалобно пискнули пружины.

– Бабушка Маруся, расскажите. Сейчас я не буду записывать, запомню пока. Где это случилось?

– Ох, господи! Да здесь за стенкой и случилось. – Она махнула в сторону двора, откуда я только что пришел. – Татарка там старая жила с дочерьми да с внуками. А рядом по двору – дед старый, глухой. Так и убили их всех ночью, спящими. И тихо так, не слышал никто. Утром только встаю я на фабрику, а за стеной воет кто-то. Думала сначала – собака, была у них там старая. Ан нет. Сумасшедшая одна. В этом же дворе и жила, татарка за ней присматривала. Так юродивая только одна в живых и осталась.

– Сумасшедшая?

– Как есть тронутая. Еще при оккупации сюда ее с лазарета привезли зачем-то. Вроде шишкой какой-то в комендатуре была, переводчицей, что ли. А как заарестовали ее немцы, так она с ума и сошла. Уж не знаю, чего с ней там в тюрьме супостаты делали.

– А потом она куда девалась?

– Да никуда. Так и жила в том дворе. Туда никто больше и не селился. Страсти-то какие. А потом муж ее объявился. Раненый был, лечился все время. Весь изувеченный, в чем только душа держалась?

– На фронте ранили?

– Какой там! Тоже в тюрьме немецкой. Их, почитай, вдвоем и заарестовали. Только она умом тронулась, а он – живуч оказался. Пожили еще с годик тут, а потом и умерла болезная. Тихо и незаметно. Утром не проснулась. Отмучалась, стало быть.

– А муж?

– А муж съехал. Незнамо куда. Тоже, наверное, помер уже. Не жилец был.

– А звали, звали как их?

– Она Дарья, Дашенька. Хорошо помню. А его звали… как-то по-простому… то ли Семен, то ли Сергей. Степан? Не помню. Его не видно и не слышно было. Болел все.

– А фамилия какая? У обоих.

– Мм… Лихо… Лихочук… Лихорчук… Нет. Не фамилия. Это его мужики так кликали – «Лихо». Болезный, мол.

– Кличка, что ли?

– Так, почитай, кличка. А от фамилии или нет, не помню уже. Тогда много было больных мужиков. Кто без руки, кто без ноги, кто вообще без глаз. Людей за колючку сажали, тут, в северной части города. Птичник бывший был, совхоз. А там ироды глаз людей лишали, плетью, говорят, специально кто-то выбивал.

Ого! Было уже такое.