Виктор Сиголаев – Фатальное колесо (страница 14)
– Здрасьте, дядь Саша. Я к вам.
Старший Трюха вытягивает шею и что-то высматривает внизу на лестнице.
– Ко мне? Ну давай, проходь. Только быстро, я тороплюсь.
На нем черная морпеховская форма, короткие сапожки, берет. Понты, одним словом. Вообще-то он кладовщик на БТК, но «сундукам» закон не писан. В чем хотят, в том и красуются.
Я топчусь у двери.
– Вадик ваш встрял, – говорю с печальным вздохом. – Видели его, как он сараи поджигал.
– Да ты что?
– Ну да. И менты уже знают… Я в общем-то предупредить хотел. Мало ли что…
Что-то не сильно папу Трюханова зацепило это событие. Топчется нетерпеливо, поглядывая на дверь.
– Ну ладно, Витек, давай. Я понял. Смотри ж ты! Гаденыш!
Незапертая дверь медленно, со скрипом открывается. Кто-то ее мягко тянет на себя снаружи.
Я оглядываюсь. Перед глазами – огромный живот, обтянутый форменной голубой тканью, и засаленный милицейский галстук. Инспекторша!
Приплыли.
Предупредил, называется…
После обеда меня ждал автобус на Коммунистической.
Шедевр Павловского автозавода. Уродливый, лобастый, яичного цвета агрегат с белой полосой на борту и надписью «СДП». Как хочешь, так и переводи.
«Самый Допотопный Пылевоз». Или «Салон Дорожных Пыток». Или «Сейчас Дам… гм… Прикурить».
Да-а. Общение с хулиганами явно производит определенные деформации психики.
В открытой двери стояла Ирина в тертых джинсах, белой футболке и кроссовках отечественного производства.
«Фигурка – что надо», – отметил я про себя.
Подошел строевым, отдал честь, стараясь не гнуть руку в запястье, отрапортовал:
– Курсант Старик для прохождения обучения прибыл!
Хмыкнув, Ирина спрыгнула с подножки автобуса и нацелилась дать мне подзатыльник. Я увернулся.
– А ну марш в автобус, клоун.
Слегка подтолкнула меня в спину.
– Хорошо двигаешься, Сатурн. Эх, сбросить бы мне лет двадцать!
Свой подзатыльник я все-таки получил…
– Сзади нечестно!
За окном мелькали залитые солнцем улицы города.
Зелень деревьев – тяжелая, неподвижная, уже темного буро-зеленого цвета, с желтой проседью накатывающей осени. Причудливая игра тени и света под листвой парков и скверов. Спуски и подъемы лестничных маршей, живописные домики и величественные здания, словно светлые острова в сочном растительном море.
И всюду памятники. Или какие-то особые памятные знаки, архитектурные капризы, арки и завитушки, цепляющие взгляд и придающие городу неповторимую индивидуальность. И строгую – до грозной суровости, и теплую – до трепета живого организма.
Он и правда как живой.
Мой город.
Почему-то светлой грустью защемило в груди.
Вот на этом пятачке частные домики всем кварталом будут снесены. Построят высотную гостиницу, ресторан, парковку. Как грибы из всех дыр повылазят ларьки, будки, палатки. А этот небольшой уютный стадион, на который скоро папа поведет меня в первый раз на футбол, начальнички, присланные «на кормление» из Киева, в конце девяностых превратят в толкучку. Зальют газон бетоном, загадят, захламят. Здесь сбоку появятся билборды, реклама. А эта длинная гранитная стена на спуске, величественная и чистая, спустя двадцать лет превратится в объект постоянного надругательства тупых уличных писак с баллончиками.
Вот в этом скверике я впервые возьму за руку девчонку. А через три дня я ее поцелую. Тут же. Коряво и неумело. А она посмотрит на меня смеющимися глазами и поцелует сама. Нежно, легко и трепетно.
А в этой больнице умрет папа…
Невольно я судорожно вздохнул.
– Что загрустил, Старый?
– Красивый у нас город! Правда, Иришка?
– Самый лучший на свете, – неожиданно говорит она с жаром и почему-то смущается. – Нормальный.
– Не-эт. Не нормальный. Самый лучший! Это ты правильно сказала. Послушай. Если кто-нибудь когда-нибудь захочет отнять его у нас… у нашей страны. Ведь мы же не отдадим? Не позволим же?
Ирина смотрит на меня с удивлением.
– Ну конечно. Конечно, не позволим. Не переживай, малыш.
Не позволим…
– Ты все равно вернешься в родную гавань, мой Город, – беззвучно шепчу я.
Одними губами.
– Только факты! Суровые упрямые факты…
Сан-Саныч, инструктор с замысловатым позывным Козет, учит меня докладывать. Меня! Подполковника в будущем.
– …Без предположений, домыслов, соплей и эмоций.
Я и не собирался вовсе.
Это я ему рассказываю, нет, докла-адываю об утренних событиях в опорном пункте.
– И мотивы твои меня не интересуют тоже…
Да и пожалуйста, так даже короче.
Выслушав, он коротко резюмирует после непродолжительной паузы:
– Все – сам!
Первый миг не врубаюсь.
Потом соображаю: все расхлебывать самому. Без участия друзей с холодными головами и горячим сердцем. С запоздалым чувством легкого ужаса представляю, какой был бы позор, если я в дежурной части подключил бы тяжелую артиллерию, торжественно назвав роковой шифр.
Стыдоба!
– Переодевайся.
Лечу в кабинку.
Почему-то я наивно предполагал, что меня сразу начнут учить приемам той чудесной борьбы, которую мне как бы невзначай продемонстрировали раньше.
Ага! Размечтался…
Сан-Саныч критически оглядел мои плавочки, на которые я инстинктивно пытался натянуть самбистскую куртку, и стал учить меня… падать.
Ну, это мы проходили. В секции дзюдо, в четвертом классе. Безопасно падать на спину я «научился» со второго раза. На бок – с третьего. Я старательно выгибал тело дугой и лихо хлопал ладонью по татами, смягчая удар при падении. Не забывая при этом самоуверенно поглядывать на Козета.