Виктор Шкловский – Собрание сочинений. Том 3. Ремесло (страница 62)

Очерку тогда не повезло.

За эти довольно скромные описания Свиньин был осмеян Измайловым в басне «Лжец», которая начиналась так: «Павлушка медный лоб». В «Ревизоре» в вранье Хлестакова есть, может быть, намеки на очеркиста Свиньина, который съездил за границу так невовремя.

Их подсказал Гоголю Пушкин.

Вот эта запись Пушкина: «(Свиньин) Криспин приезжает в губернию на ярмонку – его принимают за ambassadeur (!). Губерн(атор) честный дурак, губ(ернаторша) с ним проказит и Криспин сватается за дочь».

Пушкин за границей не был.

Года полтора тому назад встретился я с очеркистом.

– Знаешь, – сказал он мне, – когда у нас в коммуне горела общественная столовая, то женщины не тушили, а стояли вокруг пожара и аплодировали.

Факт примечательный. Его нужно было объяснить и описать. Очеркист рассказал об этом факте, но не написал о нем. Написал он об условном благополучии и условных бедах коммуны.

Очерки роли в выборе основного типа колхоза, роли понимания политического значения постановления ЦК, которое считает артель основным типом колхоза, сыграть не могли.

Такой очеркист – пассажир сегодняшнего дня.

О коммунах писать как-то легче, они поразительнее, окончательнее, и не в том дело, что о коммунах писать нельзя, а в том, что о них нужно писать то, что есть, не превращать статьи в тосты.

Свиньин был несчастен, потому что ему было некуда приехать. Статью о стимботах он кончал так: «Конечно, равенство состояний в соединенных Американских областях и дух весьма деятельной торговли – суть причиною беспрестанного множества путешествующих, и хотя бы заведение стимботов в России не принесло тех обширных выгод заводчику, кои получает он в Америке…» Дальше фраза окончательно теряется в песках.

Наши путешественники в нашей стране счастливей.

Книги о путешествиях за границу стареют быстро, одна из глав путешествия Бориса Кушнера кончалась взволнованным описанием троллейбуса. Через пять лет наш троллейбус на улице Горького перегнал эту взволнованность.

Борис Агапов – человек страны, в которой все делается заново, и его очерки волевые, он хочет переделывать.

Его статья о пластмассах агитационная. Но тем не менее эта статья в то же время статья из каталога. Она агитационна, но она еще не конкретна, поэтому утверждение, что именно у нас, в стране планового хозяйства, – будущая родина пластмассы, потому что именно у нас нет отходов, а есть сырье, все это сказано, названо и не показано.

Пафос статьи – в чистом рассказе о новом.

В цикле «Начало истории», в очерке «Зуб за зуб», в рассказе о станкостроении есть уже новое.

Это рассказ о том, как приехали станки от разных фирм, станки, созданные частнической человеческой мыслью и частными фирмами, с утайкой всех возможностей их превращения в нашей стране. Их обобщила теория, они были объединены новыми формами.

Творческая мысль становится средством практической работы.

Здесь рождалась наука, новая не только для нас. Здесь станки сбрасывали свой металл, свою тяжесть, свое сверканье. Они становились прозрачными, и геометрия прочерчивала их рычаги и барабаны. В стеклянных кубах Декартовых координат, под стук хронометра они медленно поворачивали свои прозрачные части, как бы заснятые лупой времени. Латинские буквы, как птицы, садились на их узлы, чтобы потом быть пойманными в клетки формул.

По справкам, наведенным мною в энциклопедическом словаре Брокгауза, издание 1892 года, Галилей опроверг следующее заблуждение, основанное на ошибке здравого смысла: «Перипатетики были убеждены и учили других, что тело, весящее в десять раз более другого тела, падает в десять раз быстрее».

Очеркист рассказывает, как, подвешивая разные грузы к часам, получали разную систему забегания и отставания времени. И разобраться в этой системе могла одна только бабушка. Бабушка стара, она еще догалилеевская.

Сообщаем, что ей нужно было изменить длину маятника, а груз к часам подвешивают и увеличивают его потому, что шестеренки часов сделаны плохо, подшипники заедают и нужно преодолеть трение.

Вот в таких пустяках ошибаются люди. А нужно писать о домнах, метро, блюмингах, стратостатах, опытах академика Иоффе, которые неизвестны ни Галилею, ни словарю Брокгауза. Перед очеркистом стоит сейчас задача осиливания огромных массивов новых знаний. Без очеркиста сейчас нельзя читать сводки по металлургии и телеграммы с мест.

Задачи очеркиста огромные, и ему все время приходится увеличивать свой вес. Свой вес хорошо увеличивает Агапов, у него есть описания металлургических процессов, понятные, как правильно написанный на письме адрес.

Очерки Агапова собраны сейчас в книгу «Технические рассказы».

Основная удача Агапова лежит вне книги, которую он собрал. В книге много красивости, описаний, не очень ему нужных и довольно обыкновенных, есть конструктивистская сбивчивость фразы.

Фраза не хочет служить, она сложнее того понятия, которое в нее вложено. Формулу фразы построить очень трудно.

Вот фраза, в ней все время поменивается несущая часть конструкции:

О, этот карандаш, приходящий на помощь. Привыкший служить не столько для записи речи, сколько для ее иллюстраций – чертежом, рисунком, эскизом, о чем бы она ни шла – механизме, об истории, о семейной жизни.

Здесь сбивчатость в том, что иллюстрация воспринимается не как действие, а как предмет. Языковых ошибок в книге нет, но есть языковая неточность.

Но эта книга – это только начало истории Агапова. У Агапова в книге о Беломорстрое есть настоящие первоклассные вещи.

В ней он описывает противоречивого человека-строителя.

Это не роман, и не отрывок романа, и не характеристика, это характер человека, показанный на деле человека, которое он делает, и таких кусков в советской прозе еще не было.

Глава о Френкеле, которую написал Агапов, заслуживает отдельного изучения, как новый путь той будущей прозы, которая преодолеет конструкцию романа, ее ставшие орнаментом привычные формы и преодолеет невскрывающую сущность, описательную беготню как рекламное раскидывание предметов очерка.

Работы о кино

О кинематографе

В истории искусства есть одна очень важная черта: наследование старшинства переходит не от отца к старшему сыну, а от дяди к племяннику.

Раскрываю скобки своей прозаической метафоры-аналогии.

Лирика Средневековья не является прямой наследницей классической традиции, а происходит от младшей линии – народной песни, существовавшей и во время расцвета классической поэзии в виде параллельного «младшего» искусства. Это доказывается канонизацией новых форм, старому искусству в его верхних слоях неизвестных, – рифмы. Развитие романа – это канонизация ниже «литературы» живущей традиции новеллы и анекдота.

Дело происходит так.

Изжив старые формы, «высокое» искусство попадает в тупик. Ослабевает напряженность художественной атмосферы – и вот начинается просачивание в нее элементов неканонизированного искусства, обыкновенно к этому времени успевшего выработать новые художественные приемы.

Проводя не параллель, а только аналогию, можно указать, что это явление похоже на смену племен или классов, обладающих культурной гегемонией. Современное культурное человечество – не прямые потомки Сумиро-аккадцев.

Вот почему так опасно всякое опекание «старшим» слоем искусства «младшего». Здесь могут погибнуть прекрасные возможности. Прототип турбины был выше высокоразвитого паровика, и приделывать к ней мотыль было бы глубоко вредным, тормозящим прогресс делом.

Вот почему так больно смотреть на то, что делают с кинематографом, стараясь его переформовать во что-то «театральное» и «литературное».

Старый театр, уже иссохший, старая литература, уже пересыхающая, – взялись «улучшить» кинематограф. Не желая обидеть товарищей киноведов, я все же должен сказать, что это прежде всего напоминает эпоху Николая I, когда всем солдатам шили сапоги по одной мерке.

Особенно вредна опека, да еще не основанная на научном изучении опекаемого предмета, в государстве социалистическом, в государстве – монополисте.

Очевидно, подход наших киноведов основан на той предпосылке, что произведение состоит из формы и содержания и данное содержание можно оформить различными способами. А поэтому можно любой литературный сюжет обработать в кинофильму. А так как хронологически в «большом искусстве вчерашнего дня представителем советской литературы был» психологический и бытовой роман, то он и является прототипом литературной киноленты. Изготовляются инсценировки старых романов, и пишутся новые сценарии по их образцу.

Между тем предоставленный самому себе или в руках людей, желающих осознать формы, вытекающие из его технических (а следовательно, и художественных) возможностей, кинематограф не только мог бы развиться сам, но мог бы стать заместителем нынешнего пересыхающего театра и в то же время обновил бы искусство вновь созданными формами.

Эти формы уже намечались. С одной стороны, начинала создаваться новая комедия масок (Макс Линдер, Глупышкин), постоянные типы, переходящие без перегримировки из одной ленты в другую. С другой стороны, кинематограф, в частности в американских лентах, явно тяготел к формам, напоминающим структуру авантюрного романа (похищение, погоня, запаздывающая помощь и т. п.). Можно надеяться, что в Америке, благодаря механичности художественного производства, формы кинематографии продолжают создаваться хотя бы в сыром виде, как материал, подлежащий осознанию.