Виктор Шкловский – Собрание сочинений. Том 3. Ремесло (страница 50)
Помещики мертвы, а Чичиков для Гоголя не мертв.
Чичиков поэтичен в своем стремлении к неверно понятому счастью, он поэтичен и не может быть достроен, не может быть дописан, потому что его поэтичность ложна.
Роман изображает борьбу личности во имя поэзии с прозой жизни. Приобретатель Чичиков борется, хочет подняться во имя своей поэзии – и не может подняться, и борется он, скупая мертвецов.
Стендаль любит своего героя, поэтому он отрубил ему голову и положил эту голову на колени женщине.
Он срифмовал жизнь Сореля с жизнью средневекового любовника.
Пушкин не любит Германа. Герман обдернулся на третьей карте, его спекуляция с мертвой душой графини не удалась.
Гоголь смотрел на Россию как исследователь. Он знал ее лучше многих исследователей. Он изучал, куда идут обозы и почему выводятся леса.
Гоголь очень много писал о России.
Не о русских, а именно о самой России. Это было его темой.
Как и Пушкин, он считал журнализм и литературу занятием государственным.
Гоголь понимал положение России.
Он знал про ее отсталость и говорил об этой отсталости очень определенно.
Он представлял себе международное положение России.
В «Ревизоре», хотя и в пародийной форме, говорится о войне с турками.
Начальство «мотало себе на ус», оно думало о возможности столкновения на Черном море и забривало лоб слесарю недаром.
Эпоха николаевщины, эпоха наибольшего отставания России.
На Западе появилась новая металлургия, работали паровые молоты; наша промышленность отставала все больше и больше.
Казалось, что путь преодоления отсталости будет пройден под руководством купца. Купец создаст вместе с деловым человеком новую промышленность.
Гоголь смотрел на жизнь и видел откупщиков и дельца Чичикова.
Писатель понимал, что Россия пройдет путь капитализма, но чувствовал, что и этот путь не будет спасением для человека.
Я не могу передать свою мысль точнее, потому что боюсь сделать Гоголя человеком, предсказывающим будущее, а из себя комментатора, который вчитывает в прошлое настоящее.
Но факт состоит в том, что Гоголь и Толстой, причем, конечно, Толстой в большей мере, чем Гоголь, не положили в основу своего представления о будущем те факты, которые, казалось, уже предопределили будущее целиком.
Любопытно было бы просто сравнить когда-нибудь Россию Булгарина и Россию Гоголя, Россию Толстого и Россию Боборыкина.
У Булгарина вы не найдете лирических мест, у Боборыкина подробно описан купец и деловой человек.
Но с точки зрения Булгарина и Боборыкина Октябрьская революция совершенно непонятна, они – люди дня. Для нас Толстой и Гоголь совершенно понятны. Мы видим в них ход нашей истории.
В противоречие своему непосредственному окружению, они были предопределены будущему, они ощущали те противоречия своего времени, которые разрешались через десятилетия и столетия.
«Авторская исповедь» – это комментарий к «Выбранным местам из переписки с друзьями». В этой переписке есть четыре письма о «Мертвых душах». Это письма о России.
Гоголь запрашивал страну, что она думает о «Мертвых душах».
«И хоть бы одна душа поговорила во всеуслышание! Точно как бы вымерло все, как бы в самом деле обитают в России не живые, а какие-то мертвые души».
Гоголь оправдывался в лирических местах, Гоголь писал о русской песне. «Я предчувствовал, что все лирические отступления в поэме будут приняты в превратном смысле. Они так неясны, так мало вяжутся с предметами, проходящими перед глазами читателя, так невпопад складу и замашке всего сочинения, что ввели в равное заблуждение как противников, так и защитников».
Гоголь начинает говорить о птице-тройке, о конце «Мертвых душ».
Я приведу цитату очень большую, читайте ее внимательно, за нею будет другая цитата.
Я до сих пор не могу выносить тех заунывных, раздирающих звуков нашей песни, которая стремится по всем беспредельным русским пространствам. Звуки эти вьются около моего сердца, и я даже дивлюсь, почему каждый не ощущает в себе того же. Кому при взгляде на эти пустынные, доселе не заселенные и бесприютные пространства не чувствуется тоска, кому в заунывных звуках нашей песни не слышатся болезненные упреки ему самому, именно ему самому, тот или уже весь исполнил свой долг как следует, или же он нерусский в душе. Разберем дело, как оно есть. Вот уже почти полтораста лет протекло с тех пор, как государь Петр I прочистил нам глаза чистилищем просвещения европейского, дал в руки нам все средства и орудия для дела, и до сих пор остаются так же пустынны, грустны и безлюдны наши пространства, так же бесприютно и неприветливо все вокруг нас, точно как будто бы мы до сих пор еще не у себя дома, не под родною нашею крышею, но где-то остановились бесприютно на проезжей дороге, и дышит нам от России не радушным, родным приемом братьев, но какою-то холодною, занесенною вьюгой почтовою станциею, где видится один ко всему равнодушный станционный смотритель с черствым ответом: «Нет лошадей!» Отчего это? Кто виноват?
Когда прочитаешь этот отрывок, то вспоминаешь Пушкина.
Пойдем дальше. В «Путешествии из Петербурга в Москву» во 2‑й главе Радищев писал:
Лошади меня мчат; извозчик мой затянул песню, по обыкновению заунывную. Кто знает голоса русских народных песен, тот признается, что есть в них нечто, скорбь душевную означающее. Все почти голоса таковых песен суть тону мягкого. На сем музыкальном расположении народного уха умей учреждать бразды правления. В них найдешь образование души нашего народа.
О тройке, о песне писали давно.
Была противоположность между великим русским народом и русским государством. Гоголь понимал Россию, понимал николаевщину.
Он понимал тогдашнюю чиновничью, хвастливую и ничтожную Россию.
Он понимал, что для той России нет лошадей.
У нее не было пути в истории, кроме пути через разрушение основ социального строя.
Путь России неясен, и песня, полная восторга и величия, – была с этим в странном противоречии. У Гоголя было два познания страны – бытовое и песенное. Про песни Украины он писал:
Песня сочиняется не с пером в руке, не на бумаге, не с строгим расчетом, но в вихре, в забвении, когда душа звучит и все члены, разрушая равнодушное, обыкновенное положение, становятся свободнее, руки вольно вскидываются на воздух и дикие волны веселья уносят его от всего.
Гоголь писал:
Ничто не может быть сильнее народной музыки, если только народ имел поэтическое расположение, разнообразие и деятельность жизни; если натиски насилия и непреодолимых вечных препятствий не давали ему ни на минуту уснуть и вынуждали из него жалобы и если эти жалобы не могли иначе и нигде выразиться, как только в его песнях.
Эта вещь написана в 1833 году и долго не могла пройти через цензуру.
Писалась она как рецензия на сборник украинских песен.
Для Гоголя существовала Россия песни, она же Россия истории, и Россия «Мертвых душ» – помещичья и чиновничья.
Запад после Наполеоновских войн имел свой путь, путь приобретателей короля Людовика, ходящего на рынок с зонтиком, говорящего народу «обогащайтесь».
Пиквик страдает от несовершенства английских законов, но Англией он доволен. Пиквик торговал с колониями, у него есть деньги.
Несчастье Пиквика – это случайное пребывание в долговой тюрьме.
Сделайте Чичикова моложе, привлекательней, разверните намек о лице Наполеона, – вы получите героев Стендаля и Бальзака.
У Стендаля и Бальзака нет мысли о народной песне.
Гоголь думал: деловые люди, приобретатели должны перестроить Россию, должны вывести ее из тупика, иначе – «нет лошадей».
Вместо этого он видел плутов и взяточников, «которые умеют обойти всякий указ, для которых новый указ есть только новая пожива, новое средство загромоздить большею сложностию всякое отправление дел, бросить новое бревно под ноги человеку».
Самый устав, которым пользовался Чичиков, самая возможность заклада душ очень злободневна. Это только что было разрешено и сейчас же сделалось основой для новой спекуляции.
Может ли Чичиков стать положительным типом? Это вопрос о судьбах России.
Гоголь не решил вопроса с Чичиковым, он пытался опоэтизировать его, дать ему намек на любовь, слить его с песней.
Гоголь попытался проверить Чичикова русской историей, сведя его с генералом Бетрищевым. Генерала Бетрищева Гоголь писал долго, сохранились выписки из истории Финляндского полка.
Бетрищев должен был взять на себя больше исторического материала, и вот Бетрищев встречается с Чичиковым.
Встреча мирная. Чичиков изменился за это время. Он стал остроумнее, бойчее, с него сошел сантиментализм. Случайно Чичиков сказал, что Тентетников пишет историю отечественных генералов. Молодой человек был вызван на свидание с Бетрищевым. Тентетников говорил о том, что не генералы, а народ победил в 12‑м году.
Он отвечал, что не его дело писать историю кампании, отдельных сражений и отдельных личностей, игравших роль в этой войне, что не этими геройскими подвигами замечателен 12‑й год, что много было историков этого времени и без него; но что надобно взглянуть на эту эпоху с другой стороны: важно, по его мнению, то, что весь народ встал, как один человек, в защиту отечества. Тентетников говорил довольно долго и с увлечением, весь проникнулся в эту минуту чувством любви к России. Бетрищев слушал его с восторгом, и в первый раз такое живое, теплое слово коснулось его слуха. Слеза, как брильянт чистейшей воды, повисла в седых усах. Генерал был прекрасен; а Улинька? Она вся впилась глазами в Тентетникова; она, казалось, ловила с жадностью каждое его слово; она, как музыкой, упивалась его речами.