Виктор Шкловский – Собрание сочинений. Том 3. Ремесло (страница 48)

Ссора Блока с Белым (кроме неизвестных нам и в книге не выясненных моментов) в воспоминаниях описана так, что оказывается – Белый всегда был дрезденским деревом, а Блок никогда. Правда, существовало содружество: Блок, Белый, Любовь Дмитриевна Блок, С. М. Соловьев, которые претендовали на «мамский престол», противопоставляемый «папскому», в Риме находящемуся. Но устав этого общества был шутливым и пародийным. Правда, свадьба Блоков воспринималась Белым как эпохальная, и спор шел о том, кто такая Любовь Дмитриевна – Беатриче ли она или София. Между тем самопостроение кружка, который Белый рассматривает антропософски, было сознательной пародией.

Сидения прерывались шутками, импровизацией, шаржем:

ковер золотой, аполлонов, был мужем; дурачились, изображая, какими казались бы мы непосвященным. С. М. Соловьев начинал буффонаду: и мы появлялись в пародиях перед нами же сектой «блоковцев», контуры секты выискивает трудолюбивый профессор культуры из XIII века; С. М. ему имя измыслил: то был академик философ Lapan, выдвигающий труднейший вопрос, существовала ли секта, подобная нашей.

Так философская идея существовала в этой среде в виде полупародии. Не в реальном ряду, а в книге ссора Блока с Белым изображается как отступление Блока от заветов Lapan’a. Для Белого 1922 года Lapan и есть истина.

Написание Блоком «Балаганчика» (с ироническим каламбурным восприятием мистики) воспринималось Белым как измена. Блок был гораздо свободнее в использовании художественного материала (и это все время до «Двенадцати»). Друзей же Белого (Эллиса, например) и всю антропософию он прямо не переносил. Белый же, вырываясь из произведения, трагически упрекает судьбу.

Позднее – я рассказывал Блоку: антропософия мне открыла то именно, что для нас в эти годы стояло закрытым, но было уже поздно, стоял опаленным А. А., потому что он ранее прочих стоял пред «Вратами» (с. 157, «Эпопея», № 3).

Дальше, говорит Белый,

мы отдались световому лучу, мы схватились за луч, как дети, а луч был огнем: он нас сжег… «Блок» теперь спит; я калекой тащусь по спасительным, поздно пришедшим путям (с. 158).

Для современного читателя ежесекундные отправления Белого от каждого слова в бесконечность кажутся модами 1901 года. Их можно прочесть в новом осмысливании роя, в россыпи же они невыносимы. Тяжело узнавать на каждой строчке, что чело-век значит Чело Века.

В композиционном отношении гораздо интереснее другой прием, примененный Белым на протяжении всех «Воспоминаний».

Вещи даются в двух восприятиях, в беловском и блоковском, особенно удачно сделано это в отрывке, в котором Белый, подробно описав свою встречу с А. А., тут же дает, «как бы описал эту сцену» Блок.

Композиционно обновлен также прием протекающего образа, особенно удачно использован он в главах о Д. С. Мережковском. Здесь и знаменитые «помпоны» на туфлях Мережковского, и Пирожков (издатель, с которым ведет переговоры Д. С.). Пирожков сперва описывается, утверждается, потом просто упоминается и – вдруг делается «образом»: «…явился Д. С. очень-очень любезный и милый и как будто бы светский: как будто пришел Пирожков». Вся вещь еще не ровна, Андрей Белый все время хочет дать «ландшафты фантазии, слышимой молча за словом», а у него лучше всего выходят мемуары, а в мемуарах этих легче всего читаются юмористические, слегка карикатурные страницы.

Я не знаю, в каком отношении к «Воспоминаниям» находится «Арбат». Кажется, «Арбат» – продолжение «Воспоминаний». Но весь тон другой, и установка явно дана на документальность. Вещь не обращается просто в мемуары, она художественно осмыслена целиком. «Собственные имена» использованы для создания трудной формы. Вещь кажется написанной на диалекте, но у этого диалекта есть своя мотивировка. Вещь написана периодами по две страницы, периоды наполнены, «c ссылками на факты», обращающиеся в протекающие образы.

Второй план произведения дан путем осмысливания всего происходящего на Арбате, как знак происходящего в мире.

Так, «Выгодчиков свет» – это свет в магазине Выгодчикова; увидав этот свет, Бугаев сказал свое первое слово: «Огонь». Но «Выгодчиков свет» в то же время – «свет вообще», а собственные имена в Арбате не что иное, как своеобразное замещение протекающих образов.

Был старый спор у символистов, раскалывающий их вертикально, как раса какая-нибудь раскалывается в самой себе на длинноголовых и короткоголовых. У символистов был спор по вопросу, был ли или не был символизм только методом искусства.

Всей своей жизнью показывал Андрей Белый, что символизм не только искусство.

Спор, кажется, кончается. Не слышно в последней вещи Андрея Белого об антропософии. Антропософия сыграла свою роль, она создала новое отношение к образу и своеобразную двупланность произведения.

Математик Пуанкаре (кажется, он) говорил, что математики убирают потом леса, по которым они добрались до своего построения. Леса Белого убираются. Его сегодняшняя проза не проще прежней, но в ней новая форма уже целиком эстетически осмыслена. Она войдет в новую русскую прозу.

Попытки же Белого жить параллельно антропософии останутся его личным несчастием. В таких подсобных несчастиях иногда нуждается человеческая культура. Они необходимы, как разлука для торможения действия романа.

О Хлестакове, Чичикове, о «Мертвых душах» и о песне

Бывают в литературе характеры; например, Дон Кихот – это характер.

Собакевич, Манилов – это характеры.

Унтер-офицерская вдова, которая сама себя высекла, – это не характер, это ситуация.

Запомнилась она вне контекста произведения, потому что настоящая унтер-офицерская вдова никогда себя не секла, а когда ее высекли, то она протестовала.

Робинзон – не характер, это тоже ситуация.

Запомнился не Робинзон, а робинзонада, положение человека на необитаемом острове, поэтому робинзонада могла быть тысячу раз использована.

Герои «Мертвых душ» – в основном характеры.

Хлестаков – характер недостроенный, и часто при употреблении его имени дело идет во многом не о характере, а о ситуации.

Для того чтобы достроить Хлестакова, надо было перешагнуть не только через цензурные рогатки, но надо было бы многое иначе увидать.

Чичиков – характер недостроенный.

У Гоголя Чичиков подлец, но не мертвый человек. Чичикова Гоголь хотел разрушить и построить заново. В результате вторая часть была недописана.

Анализу Чичикова в основном посвящена моя статья.

Рисунок, изображающий немую сцену после объявления жандармом о прибытии настоящего ревизора, не был сделан Гоголем.

Это рисунок художника Иванова.

В первом издании «Ревизора» в 1836 году комедия кончалась словами: «Все издают звуки изумления и остаются с открытыми ртами и вытянутыми лицами. Немая сцена. Занавес опускается». В этой ремарке больше описания мимики, чем изображения движения. В новом описании немой сцены – 22 строки. Оно разбито на два отрывка: сперва напечатано «Произнесенные слова поражают как громом всех. Звук изумления единодушно излетает из дамских уст; вся группа, вдруг переменивши положение, остается в окаменении». После идет заглавие «Немая сцена» и дается описание поз.

Сохранился автограф, дающий «сценарий» немой сцены. Вероятно, между первым вариантом конца и вторым мимическим концом прошла постановка.

Немая сцена заканчивает жизнь города. Ревизор сперва явился призраком, потом говорит через вестника.

Хлестакова сыграть очень трудно. Сценическая традиция больше знает удач с образом городничего. Обычно его выдвигали на первое место. В приложенном к первому изданию списку действующих лиц указаны актеры. Хлестакова играл г-н Дюр, имя которого находится в списке на десятом месте, после Бобчинского и Добчинского.

За всеми героями есть точная характеристика.

Хлестаков кажется призраком, так и уходит он из пьесы при общем изумлении. Городничий говорит, что в Хлестакове «ни на полмизинца не было похожего» на ревизора.

В сценической традиции изображения Хлестакова, в знаменитой сцене хвастовства, опьяневший Хлестаков после слов «Меня сам Государственный совет боится… Я такой!.. Я сам себя знаю, сам, я везде…» Хлестаков делает знак, что на голове у него корона.

Так иногда изображали Хлестакова на провинциальной сцене.

Белинский говорил о том, что еще мгновенье – и Хлестаков стал бы самозванцем.

У Гоголя как будто не могло быть таких намерений, но черты, позволяющие отождествить Хлестакова с Николаем, который был «везде, везде», который «сам себя знал, сам», – есть.

В разговоре с Лукой Лукичом Хлестаков говорит: «Оробели? А в моих глазах точно есть что-то такое, что внушает робость. По крайней мере, я знаю, что ни одна женщина не может их выдержать».

Это говорили про Николая Первого. У него был знаменитый взгляд, который одни определяли как оловянный, другие как «величественный»; о невыносимости взгляда Николая писали много раз, между прочим и Добролюбов в своем дневнике. Вот эта запись от 27 января 1856 года: «Встретив внезапно царя и подвергшись влиянию его неподвижного взгляда, молодой человек до того перепугался, что не мог двинуться с места и даже вымолвить слово. Царь, довольный эффектом, отпустил его, не сотворив никакого зла; но потрясение было так сильно, что молодой человек впал после этого в продолжительную болезнь».