Виктор Шендерович – Антология сатиры и юмора России XX века. Том 2. Виктор Шендерович (страница 35)

«Какое счастье: сперли кошелек!…»[43]

Какое счастье: сперли кошелек!

Как нынче я отделался легко-то.

А ведь могли раздеть до босых ног,

Глаз выдавить, пырнуть заточкой в бок —

Да мало ли чего, была б охота!

Могли для смеху челюсть своротить,

В психушку спрятать для эксперимента,

В чулан, как Буратину, посадить

За оскорбленье чести Президента.

Могли послать сражаться в Сомали,

Копаться на урановую залежь…

Да мало ли чего еще могли —

У нас на что надеяться, не знаешь.

На службе ли придавит потолок,

В больнице ли пришьют к затылку ногу…

А тут какой-то сраный кошелек —

Да пропади он пропадом, ей-богу!

«Ты мне нравишься, девчонка…»[44]

Ты мне нравишься, девчонка из соседней средней школы,

Пробегающая мимо с легкой сумкой на плече —

Нравится твоя походка, и каштановая челка,

И осанка, и улыбка, и фигурка, и ваще!

Но иду я нынче с рынка, у меня в руке авоська,

И в другой руке авоська, и еще одна в зубах.

У меня была получка, у меня жена и дочка,

Сто халтур, аспирантура, гоголь-моголь, Фейербах!

Оттого-то мимо, мимо ты летишь в весеннем свете,

И в ребро меня, похоже, зря пихает сатана:

Я махнул бы вслед рукою — да в руках авоськи эти,

Я бы крикнул: «Стой, девчонка» — да в зубах еще одна!

Баллада об авокадо[45]

Когда услышал слово «авокадо»

впервые, в детстве… нет, когда прочел

его — наверно, у Хемингуэя

(или Ремарка? или у Майн Рида? —

уже не помню), — в общем, с тех вот пор

я представлял тропическую синь,

и пальмы над ленивым океаном,

и девушку в шезлонге, и себя

у загорелых ног, печально и

неторопливо пьющего кальвадос

(а может, кальвадос). Я представлял

у кромки гор немыслимый рассвет

и черно-белого официанта,

несущего сочащийся продукт

экватора — нарезанный на дольки,

нежнейший, бесподобный авокадо!

С тех пор прошло полжизни. Хэм забыт,

кальвадос оказался просто водкой —

на яблоках, обычный самогон.

Про девушек я вообще молчу.

Но авокадо… — боже! — авокадо

не потерял таинственнейшей власти

над бедною обманутой душой.

И в самом деле: в наш циничный век,

когда разъеден скепсисом рассудок,

когда мамоной души смущены,

потерян смысл и врут ориентиры —

должно же быть хоть что-то, наконец,

не тронутое варварской уценкой?!

И вот вчера я увидал его —

в Смоленском гастрономе. Он лежал,

нетронутый, по десять тысяч штука.

Но что же деньги? Деньги — только тлен