Виктор Сенча – Долг – Отечеству, честь – никому… (страница 66)

Как многие жестокие люди, «Янечка» любил живопись, театр, музыку (играл на скрипке), и в 1921 году лишь оттачивал мастерство палаческого ремесла. Именно он, Агранов, будет составлять списки «золотой интеллигенции», подлежащей высылке из РСФСР в 1922 году (Н. А. Бердяев, Н. О. Лосский, М. А. Осоргин и пр.), заслужив неприятное для него прозвище «продавца билетов на «философский» пароход».

Правда, Агранов сумел показать себя и грамотным контрразведчиком, приняв самое деятельное участие в разработке и проведении операции «Трест» и ликвидации «Народного Союза защиты Родины и Свободы» Бориса Савинкова.

После расправы над «таганцевцами» Агранову будет поручено спланировать «дело партии эсеров», «троцкистский заговор» (1929 г.), а после убийства Кирова – «дело ленинградского террористического центра». Он же станет (уже в качестве комиссара госбезопасности I ранга) застрельщиком так называемых «Московских процессов» в 1936 году.

Помните знаменитого чекиста Якова Блюмкина, убившего немецкого посланника Мирбаха? Так вот, в 1929 году его лично расстрелял тов. Агранов.

А Гумилёв… Гумилёв явился разменной монетой в его коварной игре в кошки-мышки, в которой у мышки выжить не оставалось ни шанса[138].

Правда, в отличие от чекиста, поэт об этом даже не догадывался. А потому на очередном допросе на аграновский коварный вопрос, брал ли тот от Таганцева деньги на «технические надобности» (Таганцев на допросе заявил: «На расходы Гумилёву было выдано 200 000 рублей советскими деньгами»), чистосердечно признался:

– Да, получал…

Эти два слова стоили Гумилёву жизни…

Штрих восьмой. Ну хорошо, поэт признался. Пусть по советским тогдашним канонам «прикосновенность» приравнивалась к «соучастию». Но ведь смертная казнь уже год как была отменена, правильно? Правильно.

Но мы забыли об одном обстоятельстве, которым и воспользовались большевики: в связи с кронштадтскими событиями на тот момент в Петрограде по-прежнему действовало военное и осадное положения. А при военном положении с «контрреволюцией», как хорошо известно, никогда не церемонились, расправляясь беспощадно и быстро.

Случись всё это с Гумилёвым в Москве или, скажем, в провинциальном Саратове, глядишь, и отделался бы двумя годами исправительных работ где-нибудь под Архангельском. Но всё произошло в осадном Питере, поэтому ни с заговорщиками, ни с соучастниками (а всяких «прикосновителей» не могло быть по определению!) никто не собирался долго цацкаться. И после признания поэта в том, что брал-де от Таганцева деньги, следствие потеряло к поэту всякий интерес: его судьба была решена.

Когда в городе появились тревожные слухи, кое-кто всполошился. Например, пролетарский писатель Максим Горький, знавший Гумилёва по редколлегии издательства «Всемирная литература». Он напрямую связался с «железным Феликсом». Но Дзержинский довольно холодно отреагировал на столь горячее участие Алексея Максимовича в судьбе поэта и дал понять, что освобождать «соучастника и террориста» не намерен.

Тогда Горький вспомнил о нужных связях «подруги дней суровых» – актрисы Марии Андреевой. Та хорошо знала наркома просвещения Луначарского. Однажды поздней ночью на квартиру наркома явилась какая-то женщина и потребовала срочно разбудить Анатолия Васильевича по срочному делу.

«Когда Луначарский проснулся, – вспоминал его секретарь А. Колбановский, – и, конечно, ее узнал, она попросила немедленно позвонить Ленину. «Медлить нельзя. Надо спасать Гумилева. Это большой и талантливый поэт. Дзержинский подписал приказ о расстреле целой группы, в которую и входит Гумилев. Только Ленин может отменить его расстрел».

Андреева была так взволнована и так настаивала, что Луначарский наконец согласился позвонить Ленину даже и в такой час.

Когда Ленин взял трубку, Луначарский рассказал ему все, что только что услышал от Андреевой. Ленин некоторое время молчал, потом произнес: «Мы не можем целовать руку, поднятую против нас», – и положил трубку»¹⁶.

Как видим, когда дело касалось покушения на Власть, «дедушка Ленин» был непреклонен.

…По делу ПБО было арестовано свыше двухсот человек. По постановлению Петроградской чрезвычайной комиссии от 29 августа 1921 года Таганцев, Лебедев, Орловский и многие другие (всего 87 человек) были расстреляны, остальные «отделались» различными сроками лишения свободы. В числе расстрелянных оказался и Николай Гумилёв.

Их расстреляли в каком-то овраге на окраине Ржевского полигона под Петроградом. Рассказывали, что Гумилёв перед расстрелом был спокоен и хладнокровно выкурил сигарету.

Г. В. Иванов донёс до нас воспоминания одного из близких к чекистским кругам человека: «Этот ваш Гумилев… Нам, большевикам, это смешно. Но, знаете, шикарно умер. Я слышал из первых рук. Улыбался, докурил папиросу… Фанфаронство, конечно. Но даже на ребят из особого отдела произвел впечатление. Пустое молодчество, но все-таки крепкий тип. Мало кто так умирает. Что ж – свалял дурака. Не лез бы в контру, шел бы к нам, сделал бы большую карьеру. Нам такие люди нужны»¹⁷.

Так погиб Гумилёв…

В красной рубашке, с лицом как вымя, Голову срезал палач и мне, Она лежала вместе с другими, Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

Однажды кто-то сказал, что после смерти Гумилёва на земле сделалось как-то грустнее. Наверное, точно так же было, когда убили Пушкина, а вслед за ним – и Лермонтова. Говорят, Жорж Дантес отличался добрым нравом, слыл хорошим товарищем и, в общем-то, был не совсем уж дурным человеком. Любящий муж и заботливый отец, он даже сумеет на склоне лет побывать у себя на родине мэром небольшого городка. Через много лет после той дуэли Дантес тихо скончается в собственной постели.

Ходили слухи, (по крайней мере, так вспоминали современники), что, будучи на Кавказе, юный поэт Лермонтов прямо-таки напрашивался на какой-нибудь скандал. Потеряв голову от некой Эмилии Верзилиной (считается, что эта «роза Кавказа» явилась прототипом княжны Мэри), юный поручик окончательно рассорился с одним из товарищей – майором Николаем Мартыновым, в адрес которого поэт частенько посылал язвительные шутки.

– Господин Лермонтов, я вас уже не раз просил удержаться от шуток на мой счёт, по крайней мере, в присутствии дам, – не выдержал как-то Мартынов.

– Вы это серьёзно? – полез в бутылку Лермонтов. – В таком случае можете потребовать у меня удовлетворения.

– Я вас вызываю…

Первый выстрел был за Мартыновым. Пуля из его пистолета, ударив в грудь поэта, пробила сердце и застряла в лёгких. Набежавшая туча размыла кровавую лужицу под боком убитого гения…

Как бы то ни было, но Дантес вкупе с Мартыновым навсегда останутся исключительно в облике поэтоубийц. Кого-то всегда будут помнить героями; кого-то – известными писателями или живописцами… Но этих двоих потомки запомнят именно такими, независимо от их заслуг и званий. Это и есть запятнанная репутация.

Поэта Гумилёва никто не вызывал на дуэль. И это было обиднее всего. Ведь смерть на поединке намного честней, нежели расстрел в безвестном овраге (хотя бывает ли убийство честным?).

Безоружного Гумилёва просто расстреляли.

А за несколько дней до расстрела Анна Ахматова напишет:

Не бывать тебе в живых, Со снегу не встать. Двадцать восемь штыковых, Огнестрельных пять. Горькую обновушку Другу шила я. Любит, любит кровушку Русская земля.

Как страшны они, эти пророческие строки…

Вердиктный (окончательный) штрих. И вновь зададимся вопросом: был ли виновен поэт Гумилёв? Сразу оговоримся: никто и ничто не вправе определить вину человека, кроме как суд. Только судебный вердикт даёт право говорить о виновности. Именно поэтому мы можем лишь рассуждать — не более.

Итак, виновен или нет? Фактически – да. Виновен в том, что позволил втянуть себя в антибольшевистский (читай – антигосударственный) заговор. Как теперь знаем, Гумилёв финансировался верхушкой заговорщиков с целью распространения «прокламаций контрреволюционного содержания», а также имел намерение организовать боевую группу.

А вот юридически… Любые разговоры о юридической стороне дела на тот момент, когда в Стране Советов законодательство как таковое едва-едва зарождалось, не выдерживают никакой критики. Даже тот факт, что при допросах Гумилёва не было проведено ни одной очной ставки, говорит о многом.

Тем не менее оказаться замешанным в «контрреволюционном заговоре» в городе, находившемся на военном и осадном положении, и в государстве, где, согласно постановлению Совнаркома о «красном терроре», могли «поставить к стенке» только за классовую принадлежность, означало только одно: смерть!

Пусть поэт Гумилёв был виновен. Но и в таком случае степень его вины никак не соответствовала суровости назначенного ему наказания. Даже если все его приготовления, осторожная агитация, намерение и готовность выступить против большевиков расценивать как активное участие в незаконченном преступлении (заговорщики не достигли поставленных целей), то и при такой квалификации преступления не могло быть и речи о высшей мере наказания.

Большевики не любили много разглагольствовать. Они предпочитали действовать, причём решительно, молниеносно, напористо, не боясь ошибиться или поддаться искушению пролить слезу над «безвинно убиенными». Советская власть, считали они, должна быть стальной, как и её вожди; а всё прочее – голод, разруха и кровь – окупится сторицей. Прояви чуточку милосердия – и всё полетит вверх тормашками. Отсюда и «красный террор», и «военные положения».