Виктор Сенча – Долг – Отечеству, честь – никому… (страница 61)

Ну и «Объединённая организация кронштадтских моряков». Эта группа была создана позже, из бывших участников «кронштадтского мятежа», пробравшихся в Петроград из Финляндии по заданию руководителя кронштадтского восстания Петриченко с целью подпольной борьбы, в частности – совершения террористических актов и общей политической дестабилизации в регионе. Так, группа планировала взрыв Нобелевских складов, уничтожение памятников большевистских деятелей (не глупость ли?!), убийство видных партийных деятелей (в частности, бывшего комиссара Балтфлота Кузьмина) и пр.[131]

И не только. «Братишки», например, не брезговали и откровенными грабежами. Как показал на следствии один из заговорщиков, некто Орловский, он и ещё несколько соучастников «хотели устроить налёт на поезд Красина и забрать всё золото и ценности».

Руководил группой бывший матрос с линкора «Петропавловск» М. А. Комаров. Существовали «кронштадтцы» исключительно на деньги ПБО.

«Организация эта, – писал Эльвенгрен[132], – объединяла (или вернее, координировала) действия многочисленных (мне известно десять), совершенно отдельных самостоятельных групп (организаций), которые, каждая сама по себе, готовились к перевороту»³.

Таким образом, если кто-то до сих пор считал, что «заговора» не существовало, может не сомневаться: заговор был.

Владимир Николаевич Таганцев (1886–1921) к началу 1921 года являлся приват-доцентом Петроградского университета. Известный географ, а по политическим пристрастиям – кадет, – профессор Таганцев был сыном известного в своё время сенатора-юриста Н. С. Таганцева. Последний, к слову, хорошо знал семью Ульяновых. Именно он в 1887 году помог Марии Александровне (матери Ленина) устроить свидание с арестованным старшим сыном Александром незадолго до его казни.

Как бы чекисты ни пристёгивали Таганцеву верховенство в ПБО, уже по определению, по самой личности ясно: профессор тянул разве что на теоретического лидера антибольшевистского заговора.

Тем не менее Яков Агранов, возглавивший следствие по этому делу, к восставшим был категоричен: «В 1921 году 70 % петроградской интеллигенции были одной ногой в стане врага. Мы должны были эту ногу ожечь»⁴.

«О заговоре Таганцева, – писала И. Одоевцева, – при всей их наивной идеалистической конспирации – знали (так же, как когда-то о заговоре декабристов) очень и очень многие. Сам Таганцев, (как, впрочем, и Гумилев) был прекраснодушен и по природе не заговорщик… Я даже знаю, как там всё было устроено: у них были ячейки по восемь человек, и Гумилев стоял во главе одной из таких ячеек»⁵.

Вот и промелькнуло имя Гумилёва (о нём чуть позже). Понятно, что группа Таганцева состояла из представителей самой что ни на есть фрондирующей интеллигенции, но никак не руководителей заговора. Подлинные руководители – это бывшие кадровые офицеры: Ю. Герман (кличка «Голубь») и присланный ему в подмогу в начале 1921 года В. Шведов. «Таганцев & К» лишь придавали всей подпольной структуре этакую фактурность и политическую значимость в глазах Запада.

А дальше следовало действовать…

Теперь о Гумилёве. Он вернулся в Россию в самый канун горячих событий – в марте 1918-го, когда политическое противостояние в стране достигло своего апогея, а общество оказалось расколотым на «красных» и «белых» – на большевиков и всех остальных, кто не с ними.

А ведь всё могло пойти совсем не по тому сценарию, в котором поэту Гумилёву суждено было сыграть роль злостного заговорщика. Да и сценарий, по правде говоря, был написан Фортуной для него совсем другой – где этот стройный красавец, с аксельбантами и в офицерских погонах, играл роль штабного офицера русского экспедиционного корпуса во Франции. Повторяться, доказывая, что Фортуна – капризница ещё та, не буду. Но в судьбе Гумилёва не последнюю роль сыграла даже не она, а другая коварная блудница – Революция. В данном случае – большевистская. Не будь её, всё у поэта сложилось бы по-другому.

Вообще, Николай Гумилёв не был кадровым военным: офицером его сделали трагические события 1914 года. Мало того, ещё за семь лет до этого молодому поэту был выдан так называемый «белый билет», который гласил буквально следующее: «Сын Статского Советника Николай Степанович Гумилёв явился к исполнению воинской повинности при призыве 1907 года и, по вынутому им № 65 жребья, подлежал поступлению на службу в войска, но, по освидетельствованию, признан совершенно неспособным к военной службе, а потому освобожден навсегда от службы. Выдано Царскосельским уездным по воинской повинности Присутствием».

Однако уже 28 июля 1914 года (в первый день начала Мировой войны), когда Австро-Венгрия объявила войну Сербии, сотрудник журнала «Аполлон» Гумилёв расстаётся с коллегами по цеху и начинает плутать по медицинским кабинетам. Цель – одна: вопреки своему нездоровью, попасть на фронт. Однако врачи-окулисты бесстрастны: у Гумилёва высокая степень астигматизма[133]. Незрячему солдату, уверяют они, в действующей армии не место.

Выручил знакомый доктор Воскресенский, предложивший нестроевую.

– Это как? – насторожился Гумилёв.

– Ну, если, скажем, с таким астигматизмом в мирное время вас служить и на порог не пустили бы, то в военное – другое дело, можно в нестроевую часть. Например, служить в санитарном поезде…

– В тылу не хотелось бы, – сник поэт. – Ведь я неплохой стрелок…

– Ох, батенька, наверняка завираете… – рассмеялся Воскресенский.

Как бы то ни было, после прохождения медицинской комиссии Гумилёву был выдан интересный с точки зрения юриспруденции документ, больше похожий не на свидетельство о годности, а на некую «филькину грамоту».

Судите сами: «Сим удостоверяю, что сын Статского Советника Николай Степанович Гумилев, 28 л. от роду, по исследовании его здоровья оказался не имеющим физических недостатков, препятствующих ему поступить на действительную военную службу, за исключением близорукости правого глаза и некоторого косоглазия, причем, по словам г. Гумилева, он прекрасный стрелок».

Как есть, «филькина грамота». Тем не менее Гумилёв на седьмом небе от счастья: он поедет на фронт! 30 сентября 1914 года вольноопределяющийся (доброволец) Николай Степанович Гумилёв прибывает в расположение своей части.

Поначалу этому человеку здорово везло.

Будучи зачислен охотником (добровольцем) в 6-й запасной эскадрон, он оказался определен во 2-й маршевый эскадрон лейб-гвардии Уланского Ея Величества Государыни Императрицы Александры Фёдоровны полка, который уже в сентябре был переброшен на Западном фронт, к границам с Восточной Пруссией. «Филькина грамота» не подвела: гвардейского вольноопределяющегося отправляют служить рядовым кавалеристом в составе полковой разведки.

Свой первый бой Гумилёв принял 17 октября, у Владиславова[134] (Литва). В ноябре 1914-го Гумилёв участвует в рейдах по неприятельским тылам.

Из письма Гумилёва товарищу, Михаилу Лозинскому:

«Пишу тебе уже ветераном, много раз побывавшим в разведках, много раз обстрелянным и теперь отдыхающим в зловонной ковенской чайной. Все, что ты читал о боях под Владиславовом и о последующем наступленье, я видел своими глазами и во всем принимал посильное участие. Дежурил в обстреливаемом Владиславове, ходил в атаку (увы, отбитую орудийным огнем), мерз в сторожевом охраненье, ночью срывался с места, заслыша ворчанье подкравшегося пулемета, и опивался сливками, объедался курятиной, гусятиной, свининой, будучи дозорным при следовании отряда по Германии. В общем, я могу сказать, что это лучшее время моей жизни. Оно несколько напоминает мои абиссинские эскапады, но менее лирично и волнует гораздо больше…»

В дальнейшем «охотник» Гумилёв воевал отважно, заслужив два Георгиевских креста[135] и унтер-офицерское звание. В марте 1916 года приказом Главнокомандующего Западным фронтом № 3332 Николай Гумилёв был произведён в прапорщики с переводом в 5-й Гусарский Александрийский полк.

Тогда же, весной 1916-го, наш герой, простудившись, подхватил тяжёлую пневмонию, по причине чего был отправлен в тыловой госпиталь. Лечение проходило тяжело, но, к счастью, всё закончилось выздоровлением. Благо лечили боевого разведчика в лазарете Большого царскосельского дворца, где обязанности старшей медсестры исполняла сама императрица Мария Фёдоровна (великие княжны Ольга и Татьяна служили там сёстрами милосердия).

Общение с царской семьёй не пройдёт для Гумилёва бесследно. Когда летом 1918-го ему сообщат о расстреле большевиками Романовых, он скажет:

– Я им этого никогда не прощу!..

И не простит. Правда, месть Гумилёва будет носить какой-то пассивно-выжидательный характер…

Февральские события спутали все карты: полк, в котором служил прапорщик Гумилёв, оказался расформирован. Летом 1917-го по линии военного министерства он уезжает на Салоникский фронт в качестве военного корреспондента газеты «Русская воля». Однако до Балкан он так и не доехал (а что ему, собственно, там было делать?), остановившись на полпути, в Париже. Во французской столице вчерашнего фронтовика оставляют служить офицером для поручений при Военном комиссаре (генерале Раппе) Временного правительства во Франции (июнь-сентябрь 1917 г.). Служба, конечно, ответственная, зато, согласитесь, не пыльная и даже почётная. Именно в этот период штабист Гумилёв отличился в одной щекотливой операции, которую, возможно, ему позже и не простила власть рабочих и крестьян.