Какие громкие имена! Поистине – «былинные». Но над всеми этими былинниками «в пыльных шлемах» подлинной скалой возвышается один. Когда-то на его имя равнялись молодые красные командиры, но после 1937-го власти предали маршальскую фамилию самой большой большевистской анафеме – незаслуженному забвению. Михаил Тухачевский. Даже в звуке этой фамилии слышится какой-то тяжёлый, «тукающий» звук пулемёта. Кто знает, а вдруг неспроста? Ведь, где появлялся красный командир Тухачевский, пулемёты тукали не смолкая…
После подавления «мятежа» командующий 7-й армией Тухачевский назовёт свою поездку в Кронштадт «гастролью». Неплохой скрипач, за годы войны он научился воспринимать человеческую смерть под призмой философии. Такими же философами, если помните, были палач Сансон и доктор Гильотен. Один – скрипач, другой – знаток всех тонкостей игры на клавесине.
Вскоре советскому военачальнику поручат новое ответственное задание. Получив его, он двое суток будет мертвецки пьян. Таким его никто из близких не видел ни до, ни после. Впереди Тухачевского ждал восставший Тамбов…
Из когорты «былинников» легендарного маршала расстреляют первым…
II
Только змеи сбрасывают кожи,
Чтоб душа старела и росла.
Мы, увы, со змеями не схожи,
Мы меняем души, не тела…
Крикну я… но разве кто поможет,
Чтоб моя душа не умерла?
Только змеи сбрасывают кожи,
Мы меняем души, не тела.
В августе 1922 года Президиум ВЧК опубликовал «Сообщение о раскрытии в Петрограде заговора против Советской власти». В этом документе руководство ВЧК с некой гордостью доводило до граждан успехи своего неусыпного труда, а именно – о ликвидации на территории Петрограда и прилегающих областей «нескольких боевых контрреволюционных организаций», которые, судя по сообщению, представляли собой «единый заговорщический фронт, подготовляющий (с конца 1920 г.) вооружённое восстание в Петрограде».
Руководящим «ядром» этого фронта, его, так сказать, направляющей дланью якобы являлась так называемая Петроградская боевая организация, возглавляемая неким Комитетом. Как выяснилось, в Комитет входили профессор географии В. Таганцев, бывший полковник В. Шведов, а также «агент иностранных разведок» Ю. Герман. К сообщению ВЧК прилагался список из 61 фамилии.
Несмотря на то что многие показания «членов» этой «Боевой организации» были, что называется, «притянуты за уши», каждый из них понёс суровое наказание. Кого-то расстреляют, кого-то надолго отправят «в места не столь отдалённые».
За участие именно в этой организации поплатился жизнью и известный поэт Николай Гумилёв. Его вина так и не была доказана. Вину поэта доказала… пуля.
…Сказать по правде, в «застойные» советские годы я знал о Гумилёве совсем немного. Например, что поэт какое-то время был женат на Анне Ахматовой, от брака с которой имел сына – Льва Гумилёва, ставшего впоследствии известным историком. Если кто знал больше – честь тому и хвала.
Зато к «всезнайкам», уверяющим, будто с младых ногтей увлекались поэзией Гумилёва, всегда относился настороженно: врут! Ну не печатался в нашей стране во времена засилья ВКП(б) – КПСС Гумилёв, и не было на стеллажах советских книжных магазинов даже самых скромно-тонюсеньких его томиков. Сборник каких-нибудь уважаемых советских стихотворцев – нате вам полный набор! А вот Гумилёва не было. Хорошо уже то, что после «оттепели» широкому читателю открыли Ахматову, Цветаеву, Есенина. Гумилёва же – нет. Слишком уж обиженной оказалась на него Советская власть – и на него самого, и на его «белогвардейское» творчество. Как однажды удачно выразился по этому поводу А. Чернов, «советская власть 70 лет не могла простить то, что она его расстреляла»1.
Многие считали Гумилёва излишне сентиментальным, этаким задумчивым мечтателем. Но следует понимать: то была особая порода мечтателей – поэтов волошинско-цветаевской поры.
«Он был удивительно молод душой, а может быть, и умом, – писал о Гумилёве Владислав Ходасевич. – Он всегда мне казался ребенком. Было что-то ребяческое в его под машинку стриженной голове, в его выправке, скорее гимназической, чем военной. То же ребячество прорывалось в его увлечении Африкой, войной, наконец – в напускной важности, которая так меня удивила при первой встрече и которая вдруг сползала, куда-то улетучивалась, пока он не спохватывался и не натягивал ее на себя сызнова. Изображать взрослого ему нравилось, как всем детям. Он любил играть в «мэтра», в литературное начальство своих «гумилят», то есть маленьких поэтов и поэтесс, его окружавших. Поэтическая детвора его очень любила. Иногда, после лекций о поэтике, он играл с нею в жмурки – в самом буквальном, а не в переносном смысле слова. Я раза два это видел. Гумилев был тогда похож на славного пятиклассника, который разыгрался с приготовишками. Было забавно видеть, как через полчаса после этого он, играя в большого, степенно беседовал с А.Ф. Кони – и Кони весьма уступал ему в важности обращения»2.
Зададимся вопросом: а так ли уж безвинно Николай Гумилёв принял смерть от пули палача? И в чём, наконец, была (если была) его вина? Ведь за десятки «перестроечных» лет у нас сложилось вполне твёрдое убеждение, что поэта «поставили к стенке» чуть ли не для проформы – так сказать, «для галочки». Но так ли это? Предлагаю разобраться, как и за что погиб поэт Николай Гумилёв…
Начну опять же с вопроса: а был ли вообще знаменитый «таганцевский заговор»? Не выдумки ли это «лубянских делопроизводителей»? Ведь именно участие в нём, в конечном счёте, и предопределило судьбу поэта. Так вот, заговор, как теперь хорошо известно, действительно, имел место быть. И это – правда. Как и то, что Гумилёв являлся одним из активных заговорщиков так называемой Петроградской боевой организации (ПБО). Так уж сложилось – и для самого профессора Таганцева, и для поэта Гумилёва, и для многих других – тихо пискнуть невпопад в громком хоре здравниц в честь Советской власти.
Весь трагизм заговорщиков заключался в том, что их писк, раздавшийся в период замешательства этой самой Советской власти в дни «кронштадтского мятежа», прозвучал как бы в мёртвой тишине всеобщего молчания. Оттого-то, срезонировав в пустоте, писк неожиданно превратился в грохот, в этакий угрожающий гул, взвинтив и без того расшатанные нервы как «кремлёвских мечтателей», так и их лубянских помощников. «Таганцевский писк», пройдя через рупор кронштадтских событий, неожиданно показался серьёзной угрозой для всей системы под названием «Советская власть». А любая система, как мы знаем, не прощает собственной слабости – особенно тем, по чьей вине её проявляет. Так был ли всё-таки «писк»?
Конечно, был. Другой вопрос, что не совсем такой, каким он виделся на Лубянке, где его взрастили до гигантско-вычурных размеров. И тем не менее всё, о чём трезвонили большевики многие годы, в той или иной степени… было.
Что же так напугало власть – неужели, в самом деле, сервантовские «ветряные мельницы»? Отнюдь. Испанскими бродягами здесь и не пахло, хотя романтизма в этой истории хватило бы и на десяток подобных Сервантесу.
Петроградская боевая организация возникла ещё до кронштадтских событий. Целью её создания было, по сути, медленно, но верно сбросить с шеи измордованного народа ярмо большевизма. Подоплекой создания ПБО была полная уверенность в том, что Совдепия – ненадолго; а её падение – дело ближайшего времени. Если большевики вдруг надумают покинуть Петроград, что будет дальше? Кто, к примеру, возглавит власть в городе? Именно об этом и задумывались члены организации.
Как видим, цель организаторов заговора была вполне патриотичной; если же посмотреть на это дело чекистским взглядом, то ПБО представлялась самой что ни на есть «гидрой» контрреволюции. Да и возглавлялась «гидра», как выяснили позже те же чекисты, неким Комитетом, в который входили упомянутые выше профессор В. Н. Таганцев, бывший артиллерийский полковник В. Г. Шведов и ещё один бывший офицер (а по совместительству агент финской разведки) Ю. П. Герман.
В подчинении Комитета находились три группы: профессорская, офицерская и так называемая «Объединённая организация кронштадтских моряков». Высшее положение в сей иерархии, конечно же, занимала профессорская группа. В ней числились известный финансист князь Д. И. Шаховской; бывший царский сенатор, а в то время – ректор Петроградского университета, профессор Н. И. Лазаревский; бывший царский министр юстиции С. С. Манухин и другие. Профессорская группа являлась неким идеологическим ядром организации, в функции которой входило прогнозирование государственного и хозяйственного переустройства России после скорого, по мнению её членов, свержения власти большевиков. Группа была тесно связана с зарубежным Центром в Париже.
Руководителем офицерской группы являлся сподвижник генерала Юденича подполковник П. П. Иванов. Если профессора больше мудрствовали, то цели офицеров были более конкретными: ближайшая – подготовка вооружённого восстания в Петрограде; конечная – свержение в городе и области большевистской власти. Вот так, ни много, ни мало – свержение существующей власти. К слову, Петроград был разбит на районы, во главе которых в случае мятежа должны были встать опытные офицеры.
