Виктор Сенча – Долг – Отечеству, честь – никому… (страница 58)
Каждый кронштадтский матрос объявлялся преступником, и его ждал Революционный Трибунал. Участие задержанного в вооружённом мятеже было для большевиков делом десятым. Многоговорящий факт: в протоколах допросов «мятежников» отсутствуют отметки о том, что кто-то из них был пленён с оружием в руках. Это указывает лишь на одно: пленных (тех, кто был взят с оружием) не судили –
В самом худшем положении оказались раненые повстанцы. На их страшные предсмертные стоны и крики никто не обращал внимания. Обескровленные, умирающие «братишки» тихо угасали в кронштадтских переулках, в развалинах, а то и прямо в кровавых лужах на льду. Никто из них помощи так и не дождался. Таков был приказ…
Через несколько дней начались открытые судебные процессы. Особенно досталось матросам с линкоров «Петропавловск» и «Севастополь». Так, уже 20 марта 1921 года 13 человек с «Севастополя» за участие в мятеже и вооруженном восстании приговорили к расстрелу. В тот же день заседание «чрезвычайной тройки» отправило на смерть ещё 167 моряков, теперь уже – с «Петропавловска». Следующий день не принёс арестованным никакой надежды. По постановлению всё той же «тройки» было расстреляно 32 матроса с линкора «Петропавловск» и 39 – с «Севастополя». Почти каждый день в кронштадтской гавани звучали выстрелы.
В общей сложности расстреляли несколько тысяч (есть другие цифры: не менее
Через год после кровавых событий в Кронштадте развернёт кипучую деятельность так называемая
И всё же многие моряки ушли в Финляндию. Отход прикрывали специальные группы, набранные по жеребьёвке. В результате, к соседям добрели почти
Голодных и обмороженных (часть людей проделала весь двадцатикилометровый путь в одних заледенелых обмотках!), поначалу беженцев распределили в бараках за колючей проволокой в Туркинсаари, в строгой изоляции от местного населения (власти боялись эпидемии). На их счастье, у моряков нашёлся добрый попечитель – американский Красный Крест. В день каждому «кронштадтцу» выдавали 700 грамм хлеба, 13 грамм топлёного масла, жидкий суп, бобы и даже какао. Русские эмигранты помогали одеждой и обувью. Тем и выжили.
Когда в 1922 году Советское правительство объявило амнистию, из общего количества беженцев вернулось более половины. Но амнистия, как потом выяснилось, не распространялась на наиболее активных повстанцев, например, членов революционных «троек».
Кронштадтская «судорога» обошлась её участникам дорого. Даже тем, кому удалось уйти за кордон. Нелёгкой выдалась у них судьба. Лишь единицам из так называемых «невозвращенцев» удалось, женившись на местных, завести семьи, поменять родной язык на чуждый финский и не вспоминать, что был когда-то «кронштадтским матросом». А вот остальные… Кому как выпало.
Судьба председателя кронштадтского Ревкома Степана Петриченко достойна пера автора «бондианы». Судите сами.
Уроженец Калужской губернии,
За свои «вольные» мысли, открытое проявление недовольства по поводу пораженческой политики Ленина и заключения Брестского мира ему было предложено покинуть корабль. Оказавшись, что называется, на вольных хлебах, Петриченко не растерялся, отбыв на войну с гетманом Скоропадским. Однако до Украины не доехал – угодил в кутузку: повезло – не расстреляли.
Бывший руководитель Наргенской «республики» Степан Петриченко вновь почувствует силу матросской массы весной двадцать первого. Правда, в Кронштадте всё закончится намного печальнее…
Как встретили финны беглых кронштадтцев, мы знаем. К концу лета 1922 года в Финляндии осталось не более трёх тысяч «мятежников», да и то в большинстве своём не матросов, а солдат из крестьян. Засобирался домой и бывший «анархо-коммунист» Петриченко. Для начала съездил в Ригу, где посетил посольство РСФСР. Ходили слухи, что там его завербовали люди из ГПУ, сделав агентом Разведупра РККА в Финляндии.
Когда о его «гнусном замысле» уехать в Россию узнали бывшие члены Ревкома, на имя полицмейстера Выборга поступил донос. Вскоре Петриченко был арестован: впереди его ждали несколько месяцев финской тюрьмы.
Выйдя на свободу, Петриченко какое-то время работал на местных лесопилках, много плотничал. Но тяга к Родине с годами только усиливалась. В августе 1927 года он вновь приезжает в Ригу и в советском посольстве пишет заявление на имя… своего давнего знакомого Михаила Калинина. Просьба одна: вернуться домой. Однако в это время его плотно опекает ОГПУ. Чекисты, как всегда, действуют методом кнута и пряника. «Пряником» в данном случае оказалась кратковременная поездка в СССР, «кнутом» – окончательная вербовка (теперь в агентурных списках ОГПУ он значился как «Берг») и возвращение в Финляндию.
До 1931 года вчерашний матрос работал на целлюлозной фабрике в приграничном районе. После увольнения по сокращению штатов переехал в Хельсинки. Когда Страну Советов обуял ««Большой террор»», Петриченко, возмущённый творящимся на родине беззаконием, попытался выскользнуть из сетей советской разведки. Однако выбрал для этого не самое лучшее время:
Так, благодаря его разведданным, было ликвидировано несколько шпионских групп, направленных на советскую территорию. В январе 1941 года именно Петриченко сообщил о военных приготовлениях в Финляндии, о тайной миссии на её территорию фашистских офицеров-инструкторов; от него же была получена информация о прибытии в приграничный район Петсамо немецкой дивизии, а позже – о приведении Суоми в полную боевую готовность.
Секретные донесения прекратились с арестом «шпиона» финскими властями всё в том же 1941 году. На этот раз в тюрьме Петриченко просидел три года. Его освободили лишь в сентябре 1944-го, когда было подписано соглашение о перемирии между СССР, Великобританией и Финляндией. Однако ненадолго. Уже через полгода Петриченко арестовали советские контрразведчики из СМЕРШа.
Следствие по делу Петриченко поначалу вёл старший следователь контрразведки СМЕРШ капитан Новосёлов. Потом оно оказалось в Особом совещании НКВД СССР, где «тянуть резину» не любили.
Из Приговора от 17 ноября 1945 года:
Через два года бывший кронштадтский матрос Петриченко скончается на этапе из Соликамского лагеря во Владимирскую тюрьму.
Посмертной эпитафией этому человеку, на мой взгляд, могли бы стать его же строки, написанные в одном из донесений:
Не знаю, как вы, но я ему, почему-то, верю…