Виктор Семенов – Баиловский сад (страница 2)

Дучка, виляя хвостом, остановилась возле Вовы и стала жалобно поскуливать и облизываться, глядя ему в глаза. Однако ни жалеть, ни делиться с ней колбасой Вова настроен не был. Более того, собака его явно раздражала. В конце концов Гридасов не выдержал, размахнулся ногой и с криком «Пошла вон отсюда!» с силой ударил ботинком бедное животное. Пролетев с полметра, Дучка сначала упала на бок, а потом, судорожно дёргаясь, вскочила и, хромая, с визгом бросилась прочь от Гридасова, который, ничуть не смутившись, с довольным видом продолжал уплетать колбасу. Сидевший рядом Каретников сначала с открытым ртом смотрел на эту сцену, а через несколько секунд с искажённым от гнева лицом и с криком: «Гридасов! Урод, чтоб ты сдох, скотина!», беспорядочно размахивая кулаками, бросился на Вову. Стоявшие рядом курсанты с трудом оттащили Сергея от опешившего Гридасова, который стоял столбом, не решаясь дать сдачи своему однокласснику.

Во второй раз протест и возмущение Каретникова были уже более мирными, но не менее решительными. Это произошло в самом начале пятого курса, когда рота готовилась к переезду из казармы в общежитие, и в старшинской расписывали, кто из курсантов в какой комнате будет жить. В общежитии все комнаты были трёхместные, за исключением двух четырёхместных, которые находились в самом начале коридора. В одну из них были расписаны три курсанта еврейской национальности: два брата-близнеца Шумкины и Миша Новицкий, а четвёртым туда хотели добавить курсанта по фамилии Кацман. Курсантов распределяли по комнатам исходя из их желания, дружбы, землячества или по национальности, что было естественно и ни у кого не вызывало ни удивления, ни возражения. Но тогда кто-то из курсантов, обсуждая, кого куда расписали, в присутствии Каретникова в шутку предложил назвать эту комнату «гетто».

Услышав это, Сергей изменился в лице и несколько минут молча смотрел перед собой. Потом встал и направился в старшинскую. Застав старшину роты на месте, Каретников настойчиво попросил, чтобы четвёртым в комнату вместо Кацмана записали его. Он уверял, что это пожелание согласовано с теми, кто там уже был записан.

Просьба Сергея была без труда удовлетворена, и весь пятый курс до самого выпуска он прожил в этой комнате. Этот необычный поступок какое-то время был предметом разговоров и шуток со стороны одноклассников, но ярлык, вырвавшейся из чьей-то безбашенной башки, так и прилип к комнате.

За свою порядочность и старательное отношение к учёбе и службе Сергей пользовался среди курсантов определённым уважением, что, впрочем, не мешало им постоянно над ним подтрунивать. Но Каретников старался на это не обижаться и обращать как можно меньше внимания.

Сегодня настроение у него было приподнятое, в такие минуты он расслаблялся, становился самим собой, и ботаник в нём опять брал верх.

Стоявший у входа в ротное помещение дневальный курсант Алёхин до поступления в училище четыре года занимался водным поло при команде мастеров ККФ[4], а после поступления был приглашён в сборную команду училища и последние два года был её бессменным капитаном. Ни малейшим слухом или интересом к музыке Алёхин отягощён не был.

Сначала Гена молча и с интересом наблюдал за мурлыкающим Каретниковым. Но в конце концов не удержался:

– Серёж, а как же ты теперь на подводной лодке служить будешь, там ведь рояля-то нету!

– Пошёл к чёрту, Алёхин! Главное, чтобы тебя там не было.

– Да ладно тебе обижаться. Вот тебе на, мы ведь за тебя, Серёга, все переживаем, чтобы у тебя всё хорошо было. Как ты не поймешь? Ты, кстати, со служебным документом поаккуратнее, где-нибудь в клубе не забудь. А то тебе в особом отделе такую тарантеллу пропилят, что на несколько лет придётся поменять репертуар на «Таганку» и «Блатную молодость мою», так что ты смотри, Серёга.

Каретников, ничуть не смутившись, прошёл мимо Алёхина и направился в свою комнату, продолжая музицировать на служебном документе.

Около половины третьего в роту вернулся Тагиев. Теперь уже Алёхин не выдержал:

– Валер, ну наконец-то! Я уже почти полтора часа здесь один, как медный котелок, служу за всех.

– Да в типографии договаривался, чтобы завтра без очереди до обеда диплом прошили. А что, Вартанова так и нет? Блин, ну, Сурик, совсем уже забурел[5]. Ладно, Ген, ты, если хочешь, иди перекури, а я пока здесь побуду. Если он до трёх часов не появится, пойду на кафедру выяснять, куда этот сачок подевался.

Минут через десять Вартанов наконец появился. Тагиев в это время стоял недалеко от входа.

– А, Сурик-джан, ничего себе на тридцать минут отпросился. Тебя почти четыре часа не было. Я не понял, ты что, учёный, что ли, или самый хитрый? Сурик, а может, ты решил, что уже отслужил своё? Тогда пойди и скажи это командиру, да! А чего, я от него должен огребать за твои консультации?

– Да я от этого Никитина сам еле ноги унёс. Я к нему как к человеку пришёл, э, а этот математик конченый достал с умным видом свою логарифмическую линейку, взял мой диплом и начал перепроверять всю расчётную часть. Я когда это увидел, у меня в глазах потемнело. Я сразу понял, чем всё закончится: наковырял, мудак, кучу ошибок, теперь мне нужно всю главу переделывать, а во вторник нести уже в исправленном виде.

А кому всё это надо, э, я ему что, академик Зеленский, что ли? Я завтра собрался в увольнение свалить до понедельника, у мамы день рождения, дома шашлык делать будут. А из-за него этот шашлык для меня превратится в перловую кашу с нашего камбуза. Теперь до конца субботы всё это исправлять нужно, а потом ещё в понедельник доделывать. Валер, пять минут перекурю и заступаю уже до конца дежурства. Ну извини, да, видишь, как получилось.

В это время кто-то подошёл сзади к Тагиеву, взял его под локоть и потянул к окну коридора, где никого не было. Валерка повернулся. Рядом с ним стоял Сашка Грементьев. Курсант Грементьев, или, как его иногда называли, Грэм, был одноклассником и приятелем Тагиева с начала курсантской службы. По итогам учёбы Грементьев шёл на диплом с отличием, что оставалось подтвердить только при защите. При этом Сашка не был ни спортсменом, ни общественником, ни комсомольским или каким-либо другим активистом, и за пять лет учёбы командованию ни разу и в голову не пришло назначить его каким-нибудь, пусть даже самым младшим командиром. У Сашки были чистые погоны и, как он сам любил говорить, чистая совесть. На ежедневных вечерних самоподготовках взахлёб зачитывался детективами и иностранной художественной литературой, любил шахматы, а после третьего курса на практиках и стажировках ночи напролёт дулся с одноклассниками в преферанс. Над конспектами рассветов не встречал, хотя и текущих «хвостов» старался не иметь. Зато Грэм имел добротные конспекты лекций по пройденным дисциплинам. И здесь начиналось самое удивительное.

Во время сессии, если Сашка не был в наряде, то все дни перед экзаменами проводил за чтением всё тех же детективов либо просто спал прямо за учебным столом, а после обеда последнего перед экзаменом дня возвращался в класс, доставал конспект и молча листал его до ужина. А на следующий день сдавал экзамен на отлично. И так на протяжении пяти лет. Создавалось впечатление, будто учебные дисциплины высшей школы, которые не без труда и проблем давались его одноклассникам, Сашке были давно известны и понятны, и надо было просто освежить их в памяти. Удивительные способности Грементьева были предметом восхищения и гордости со стороны одноклассников на протяжении всех лет учёбы.

В конце пятого курса началось распределение выпускников по местам дальнейшей службы. Помимо заявок с флотов и частей центрального подчинения, на факультет поступил запрос на одного выпускника из Ленинградского НИИ ВМФ СССР на должность начальника лаборатории. В предыдущие годы ничего подобного не было, так как в этот институт брали только молодых и хорошо зарекомендовавших себя офицеров с опытом службы на кораблях и подводных лодках, а тут такая удача – после училищной скамьи сразу в Ленинградский НИИ. Желание начать службу в институте изъявили все, кто мог хоть как-то рассчитывать на эту вакансию, но реальных кандидатов было двое: Грементьев и комсорг роты старшина второй статьи Валерий Стешко. У командования Стешко числился на хорошем счету, был серьёзным, требовательным и к себе, и к подчинённым, хотя не без своей выгоды. Валерий хорошо учился, активно и правильно выступал на комсомольских собраниях. Однако одноклассники его не любили и за его куркульский характер за глаза называли «хохлом». Средний балл диплома у него был ниже, чем у Грементьева, но Стешко был твёрдо уверен, что статус комсорга роты даёт ему неоспоримое преимущество при распределении, и обратился к командиру роты с просьбой поддержать его кандидатуру на должность в НИИ. Однако командование факультета остановилось на кандидатуре Грементьева, который с отличием заканчивал училище. То, что это место предложили Грементьеву, в роте никого не удивило. Но, узнав об этом, старшина второй статьи Стешко сразу отправился на приём к начальнику факультета, где долго рассказывал, как он упорно учился, что нёс огромную общественную и комсомольскую нагрузку, что в его служебной карточке нет ни одного замечания, и попросил пересмотреть решение в его пользу. Однако Стешко отказали, так как институту были нужны специалисты с потенциалом Грементьева, а комсоргов и общественников в НИИ было в избытке. Валерий остался в полной уверенности, что его несправедливо задвинули, в душу запала глубокая обида на Грементьева, который, как он считал, перешёл ему дорогу. Но главное – от этого тёплого места Стешко так просто отказываться не собирался.