Виктор Семенов – Баиловский сад (страница 4)

После заселения курсанты по мере своих возможностей начали обустраивать быт. В комнатах появились нарды, гитары, шахматы, принесённые из дома старые настольные лампы, будильники, кипятильники, вилки, ножи, тарелки, которые, как правило, притаскивали с камбуза, а за шкафом, под матрасом или в других укромных местах у многих была спрятана «гражданка».

Периодически командир и старшина роты в присутствии старшины класса устраивали в комнатах шмон. Изъятая посуда отправлялась назад на камбуз, кипятильники, чаще всего небезопасные, уничтожались на месте, а «гражданка», от которой все отказывались, отправлялась в факультетскую баталерку на ветошь. Но через несколько дней её за бутылку выменивали у баталерши тёти Ани, а тарелки, ложки, кипятильники и прочие радости жизни всё равно возвращались в курсантский быт.

Так продолжалось до конца первого семестра, а после зимней сессии выпускной курс разъехался по флотам на стажировку, и по возвращении пятикурсники приступали к написанию дипломных работ, после чего их уже оставляли в покое.

Сегодня Валеркины соседи по комнате (тоже, как и Валерка, баиловские) после ужина уволились домой до утра. Комната была в Валеркином распоряжении, и он удобно устроился: весь стол был завален дипломными материалами, учебниками, форматными листами, ручками, карандашами, линейками, а на двух тумбочках разместилось то, что должно было поддерживать его во вторую бессонную ночь: хлеб, масло, кофе, сахар, чай и сигареты.

Тагиев выпил стакан крепкого кофе, перекурил и уселся за работу.

К пяти утра текстуальная часть диплома была наконец завершена и подготовлена к сдаче в типографию.

За окном рассветало, а ещё минут через десять, пока Валерка наводил порядок и перекуривал, на улице начался дождь. Состояние было под стать погоде – очень хотелось спать. По распорядку дня подъём в училище был в семь утра, но пятикурсников это уже не касалось. На физзарядку и приборку они не ходили, и спать можно было до начала девятого, так что до этого времени можно было придавить подушку.

Главное – успеть умыться, побриться, позавтракать и к девяти быть в типографии, и Тагиев, не раздеваясь, завалился на койку, а ровно в девять часов уже сдавал свой диплом в переплёт.

После бессонной ночи, завершённой работы и плотного завтрака хотелось одного – спать. Вернувшись в общежитие и узнав, что командира роты на месте нет, то есть гонять праздношатающихся и тем более спящих в рабочее время курсантов некому, Тагиев прошёл к себе в комнату и опять завалился спать.

Казалось, только он коснулся головой подушки, как его уже тряс за плечо дневальный.

– Валера! Вставай, время без двадцати час.

– Что, уже? Чёрт.

– Продрых больше трёх часов.

– Спасибо, Виталик. Честно говоря, не заметил я этих часов и не отказался бы ещё столько же продрыхнуть.

– Через двадцать минут обед, пойдёшь?

– Да нет, наверное. Сегодня хочу пораньше домой свалить, там поем по-человечески. Командир в роте?

– Нет.

С трудом отходя от сна, Валерка встал, заварил чай, разделся до пояса, взял полотенце, мыльницу, сигареты и пошёл в умывальник. Холодная вода и крепкая сигарета натощак быстро разогнали сон. Процесс пробуждения завершил стакан крепкого сладкого чая. Окончательно проснувшись, Валерка засобирался в типографию.

На улице уже чувствовалось дыхание жаркого бакинского лета. Но настоящая жара пока не наступила, а прошедший с утра обильный тёплый дождь усилил запахи кипарисов, травы и цветов, высаженных на многочисленных клумбах. Эти запахи разносились по всей территории училища прохладными солёными ветрами, дующими с моря.

День начинался хорошо, теперь самое главное – чтобы в типографии успели до обеда прошить диплом, а рецензент, не дай бог, не нашёл бы в нём какую-нибудь идиотскую ошибку и не вернул бы всё на переделку. А если всё будет нормально, сегодня надо постараться пораньше слинять домой, хотя завтра снова ехать на танцы. Интересно, что за девчонка Каляева. Говорят, после окончания университета ей предложили поступать в аспирантуру. Не опарафиниться бы перед будущим учёным филологом. Неспешные Валеркины размышления неожиданно были прерваны громкими неприятными криками начальника строевого отдела капитана второго ранга Князева. С перекошенным от злобы лицом он разносил старшину с третьего курса штурманского факультета, который неорганизованной толпой вёл на обед своих одноклассников, да ещё ухитрился не заметить и не поприветствовать его.

– Товарищ старшина второй статьи, пленные немцы под Сталинградом были больше похожи на военнослужащих, чем ваше подразделение. Вы что, месяц по лесам из окружения выходили или за три года учёбы так и не смогли усвоить правила перехода курсантов по территории училища? И почему не приветствуете старшего офицера? Кто вам вообще присвоил звание старшины? Вам козу пасти доверять ещё рано, а вас поставили людьми командовать. Как ваша фамилия, товарищ старшина второй статьи?

Валерка от греха подальше решил обойти место, где происходила эта сцена, и тут же наткнулся на командира роты.

– Тагиев, а вы почему не на обеде? – спросил Назаренко.

– Товарищ командир, мне до часа нужно забрать диплом из типографии, пока они не закрылись на обед, а к двум часам прибыть с ним на кафедру к капитану второго ранга Сергееву.

– Хорошо, идите.

– Есть.

К типографии Тагиев подошёл за несколько минут до перерыва. В это время у курсантов начался обед, и там никого, кроме сотрудников, не было.

В течение двух минут Валерка получил новенький прошитый диплом и пошёл в класс, чтобы полюбоваться итогом работы, которой он посвятил столько сил и времени, а заодно проверить, нет ли там описок или ошибок, которые можно было бы исправить, пока есть время.

Ровно в два часа дня рецензента на кафедре не оказалось, поэтому пришлось ждать. А когда капитан второго ранга Сергеев появился в двадцать минуть третьего, он куда-то очень спешил, поэтому диплом у Валерки принял без вопросов, предложил зайти за ним во вторник и опять убежал. А Тагиев пошёл в роту готовиться к долгожданному увольнению домой.

У пятикурсников за месяц до выпуска увольнительные билеты лежали в столе дежурного по роте и были доступны курсантам в любое время, поэтому если кто-то из них решал слинять в город раньше времени, то никаких препятствий не было. Всегда можно было найти какой-нибудь благовидный предлог: необходимо поехать в городскую библиотеку за литературой для диплома, или в ателье на примерку офицерской формы, или необходимо заказать контейнер для отправки вещей к новому месту службы и так далее. Младшие командиры из своих же сокурсников эти предлоги не перепроверяли, а иногда и сами ими пользовались, а командиру роты было уже не до этого, так что уход пятикурсника в город на полтора-два часа раньше увольнения для решения служебных вопросов мало кого интересовал. И самое главное – все понимали, что курсантов пять лет учили, кормили, одевали, возили по всей стране по практикам и стажировкам, потратили на них уйму государственных денег и сейчас, за месяц до окончания учёбы, надо было их не прихватывать и закручивать гайки, а готовить к выпуску. Поэтому все старались не замечать и не создавать серьёзных поводов для громких скандалов, тем более с оргвыводами.

В четыре часа, то есть за два часа до начала увольнения, Тагиев решил, что до конца дня его уже вряд ли кто-то хватится, записался в книгу увольняемых на примерку в ателье, переоделся в форму номер два, проверил наличие документов и вышел из ротного помещения. А через десять минут он уже садился в автобус № 142, который шёл из посёлка Зых в город. Проехав минут пятнадцать, автобус неожиданно остановился посреди дороги. Передняя дверь открылась, и в неё, виновато улыбаясь, вошла женщина. Поблагодарив водителя, она, неловко держась за поручень, медленно прошла в середину салона и остановилась недалеко от Валерки. После бессонной ночи вставать и уступать место ужасно не хотелось, но сидеть, когда рядом стоят пожилые люди или женщины, было не принято, поэтому Валерка уступил вошедшей женщине место. В то время к женщине в Баку было уважительно-привилегированное отношение. Со стороны мужчины проявлять терпение к её просьбам и быть готовым помочь, если она о чём-то попросит, являлось не отвлечённым понятием хорошего тона, а повседневным бытом. Это правило действовало независимо от национальной или этнической принадлежности. Женщина могла поднять руку и остановить троллейбус или автобус там, где остановки не было и близко. В транспорте мужчины, как правило, уступали ей место. Проехав сколько надо, она просила остановиться и, благодарно улыбнувшись, оплачивала проезд водителю и выходила там, где ей было удобно. Но не ехать же до самой остановки, если здесь ей ближе. Если она была немощна или по каким-то другим причинам вызывала жалость, водитель при оплате проезда мог ей крикнуть: «Ай, ханум, лазым дыер (ничего не надо)» и вернуть деньги за проезд. А все пассажиры будут кивать, одобряя поступок водителя. Он поступил по-бакински.

Дорогу женщины переходили в любом месте, где им было удобно, а проезжающие машины, завидев их, заранее притормаживали, и никому не приходило в голову подсказать ей, где переход. А если женщине казалось, что машина остановилась слишком близко от неё, она могла крикнуть водителю: «А, куда едешь, э-э? Не видишь, что ли?»