Виктор Саморский – Последний конвой. Часть 3 (страница 82)
И это на руку Паулю. Если он изначально планировал максимально ослабить конвой, большей удачи, чем бунт, даже не придумать. Никто не сможет обвинить его в излишней жестокости, наемники сами виноваты, что не захотели подчиняться. А он лишь исполнял свой долг…
И успокоить наемников теперь будет вдвойне сложнее. Нужно еще найти необходимые слова для убеждения. С учетом испорченного телефона и слабого знания языков у повара терзают сомнения, что это вообще возможно.
Что же делать?
Стивен осторожно выглянул из-за грузовика. До навеса далеко, около тридцати метров. Пройти незамеченным мимо часовых — невозможно. Увидят, поднимут шум, объявят тревогу и подстрелят, как мишень в тире.
Внимание Стивена привлекла одинокая женская фигурка. По направлению к штабной палатке быстро шагала Лидия Андреевна, покачивая при ходьбе алюминиевым чемоданчиком.
Куда это она собралась? Кому-то из штурмовиков стало плохо? Или это она после получения сообщения от Мишки спешит реанимировать Быкова?
Сердце Стивена ускорило биение.
Пауль сейчас непредсказуем и смертельно опасен. Если он поймет, что ситуация вышла из-под контроля, что информация о смерти Эмиссара покинула узкий круг посвященных, может натворить такого, что мало не покажется. Нужно перехватить Лидию Андреевну, предупредить об опасности, отговорить от аудиенции.
Стивен уже совсем собрался крикнуть, но что-то удержало его от опрометчивого поступка. Словно дьявол беззвучно шепнул на ухо — «не торопись, выжди, понаблюдай еще немного, увидишь много интересного».
В конце концов, не застрелит же Пауль единственного врача в экспедиции? Он же не идиот. Ну а если просто поссорятся и разойдутся, это мне даже на руку. Враг моего врага — мой друг. Союзник никогда не помешает. Тем более, что он по совместительству еще и член Совета.
Лидию Андреевну остановили часовые. Короткий разговор, слова не долетали до укрытия, о чем говорили — неизвестно, но догадаться несложно, затем она вошла в палатку.
Ну, сейчас что-то будет.
Пошла минута, две, пять. Ничего страшного не происходило. Никто не заламывал руки женщине врачу, не волок ее за волосы по песку, не тащил обезображенный труп в ближайшую канаву…
Полог откинулся, и вновь показалась Лидия Андреевна, даже из укрытия было видно нахмуренное и обеспокоенное выражение лица. Лагерь разом ожил. Показались вооруженные штурмовики. По подвешенной рельсе ударили молотком.
Бум-бум-бум, пауза, бум-бум-бум.
Тревога! Общий сбор.
Глава 36
Лидия
1 марта 32 года.
Мы снова в пути. За окнами ночь, прожектора выхватывают из темноты редкие чахлые кустики засохшей травы у обочины. Двигатель монотонно гудит, убаюкивает. Василий спит, в последнее время он стал совсем неразговорчивым. Рука у него все еще болит, но обезболивающее я отменила. Мучается бедняга, терпит и не жалуется. Прямо на моих глазах кристаллизуется характер, из тюфячка, рохли и вчерашнего юноши-студентика превращается в закаленного жизнью мужика.
Поездка прошла спокойно и размеренно. Возможно, тому в немалой степени поспособствовали наемники Джарваля, возглавляющие колонну. Сдается мне, машины шейха местные узнают издалека и прячутся от греха подальше. Вот так и едем дальше, без лишних остановок и задержек.
Сглазила…
Часа в два ночи ожила рация, захрипела встревоженным голосом Быкова:
— Стоп конвой!
Мишка ударил по тормозам, и я спросонья чуть не клюнула носом в лобовое стекло. Мы, как всегда, почти в самом хвосте колонны, а что происходит впереди — непонятно, но жутко интересно.
Ждали несколько минут, мучаясь от безызвестности, затем рация вновь ожила:
— Лидия Андреевна, — это Быков решил не пользоваться официальным позывным, чтобы не поднимать панику среди экипажа, — вы нам здесь срочно нужны.
По-моему, сделал только хуже. Мое имя-отчество всему конвою хорошо известно — единственная женщина в составе экспедиции. А кто я по профессии, тем более. Ну а сопоставить, что если посреди ночи требуется врач, значит, произошло что-то неординарное, сможет даже полный идиот.
— Миша, поехали быстрее! — командую я, а сама уже тянусь к тревожному чемоданчику.
Михаил без возражений сворачивает на обочину и гонит скорую по бездорожью на предельной скорости. Хорошо, хоть у нас сирена не установлена, он бы и ее врубил на полную мощность, чтобы своей спешкой и громкими звуками создать как можно больше паники среди экипажа. Обгоняем колонну за пару минут, выезжаем к небольшой группке людей, столпившихся в одном месте. Мишка снова бьет по тормозам без предупреждения, я опять клюю носом, а скорая с противным скрежетом останавливается.
При Арсении она вроде бы так сильно не скрипела. Или это мне только кажется? Нервы, как натянутая струна, любой громкий звук раздражает и выводит из себя. Нужно немедленно взять себя в руки. Мишка ни в чем не виноват, это я ему приказала гнать.
Выскакиваю из машины, бегу и кричу на ходу:
— Что случилось? Где раненый?
— Да вот, — спокойным и даже слегка равнодушным голосом отвечает Быков, — полюбуйтесь, Лидия Андреевна, какой нам тут сюрприз подкинули.
У обочины стоит пожилой африканец, придерживая странного вида повозку. Тележка не тележка, арба не арба. Короче, невесть что, слепленное из мусора. А на ней — белый человек. И не из наших.
Кто такой? Откуда? Непонятно.
Наклоняюсь поближе, не видно же ни черта. Командую:
— Дайте свет!
С передней машины в мою сторону поворачивают прожектор. Мишка тоже не остается в стороне, сдает немного назад и, развернув скорую, направляет на нас свет фар. Становится светло, как днем. Даже слишком. Слепит.
Бегло осматриваю подкидыша. Следы побоев, несколько открытых ран, слава Богу, небольших, перевязанных первым попавшимся под руки материалом. Все грязные тряпки я осторожно срезаю и выбрасываю на обочину. Под повязками открывается иссеченная плетью кожа с багрово-синими кровоподтеками. На запястьях рук — следы от веревок. Лицо опухшее, глаз заплыл, синяк на половину лица, от пары зубов остались одни осколки. Едва касаюсь тела, ощущаю сильный жар.
— Что с ним? — спрашиваю у африканца на английском, все-таки язык международного общения. Вдруг повезет?
Старик молчит, отрицательно мотает головой — не понимает. Повторяю вопрос на интерлингве, затем уже чисто для проформы на паршивом-препаршивом эсперанто. На этом мои познания в иностранных языках заканчиваются. Не повезло. Африканец лопочет на своем загадочном наречии, беспомощно разводит руками. Ладно, все понятно, и было вполне ожидаемо, хотя толика наивной надежды оставалась.
Осматриваю больного еще раз более внимательно. Очень похоже на лихорадку Денге. Сыпи нет, температура выше сорока. Весь горит, мечется, бредит. Состояние средней тяжести. Пару дней придется подержать под присмотром. Колю антибиотик, обрабатываю раны и ссадины, делаю перевязку, затем командую добровольным помощникам — «грузите в скорую».
Быков перехватывает меня у самой двери:
— Надо бы сначала допросить…
— Позже, — отвечаю я, — вот в себя придет, тогда и поговорите.
— Ну ладно, — Быков на удивление спокоен и лоялен, — допрос подождет. Но на соблюдении карантина я категорически настаиваю. Вдруг болезнь заразная? Не дай Бог…
— Куда его? — сухо уточняю, — даже не дослушав концовку реплики.
Быков трагически разводит руками:
— Вариантов у нас, увы, немного. Могу предложить только кузов грузовика. Место для лежанки сейчас освободят.
— Хорошо, но я до утра буду вместе с ним.
— Не возражаю.
Конвой трогается с места. Больной, что удивительно, бредит на чистейшем английском языке. Шепчет почти неразборчиво, зовет Ланкастера, кому-то грозит и матерится. По всей видимости — американец. Каким ветром занесло? Непонятно. Но судя по степени воздействия ультрафиолетом, горемыка в Африке совсем недавно. От силы — неделю. А это может означать только одно — сообщение с материком вовсе не прервано, как мы думали вначале. И какие-то чартеры еще остались, несмотря на отсутствие видимой выгоды от торговли.
Очередной длинный и жаркий день прошел. Ничего заслуживающего внимания. Несколько коротких остановок и дневка под натянутым тентом. Вручную вырыли небольшую землянку и накрыли ее пологом. Для чего копали? От жары ни то ни другое не спасает.
Подкидыш почти всю дорогу спал, а мне пришлось трястись на жестком металлическом ящике, пристроившись неподалеку. За все время пути он несколько раз приходил в себя, вскидывался на носилках, обводил окружающее пространство мутным невидящим взором, а потом, рухнув на постель, снова засыпал.
Дважды приходил Стивен, интересовался самочувствием американца. Попросила не путаться под ногами, все равно, мол, к больному не пущу. Пообещала, что как только придет в себя, сама с ним поговорю, а допросить, скорее всего, можно будет уже завтра. Стивен спорить и настаивать не стал, сдержано поблагодарил и ушел, вполне удовлетворенный ответом.
Подкидыш очнулся только ближе к ночи, во время очередной стоянки. Лежит, смотрит в потолок, хлопает ресницами. На всякий случай уточняю:
— Английский?
— Английский, — хриплым голосом соглашается он.
— Как вас зовут?
— Джон.
Короткая беседа ясности не принесла. Джон Ф. Шеридан сообщил о себе немногое. Пожаловался на китайцев и ненароком упомянул в разговоре, что прилетел из Америки на самолете. Все оставшееся время развлекался попытками правильно произнести мое имя. Почти получилось, нужно только еще немного потренироваться. Примерно — год или два.