Виктор Рогожкин – Горизонты времени (страница 13)

– Итак, молодой человек. Нужно выправлять ваши документы. Слишком много слухов уже ходит. Если этого не сделать, первый же становой посадит вас в «холодную» до выяснения. А выяснять то, собственно, и нечего. Определят вас как сошедшего с ума и запрут в какой-нибудь больнице-колонии для скорбных главою, а то может и в сам Московский доллгауз [6] свезут. Со мной-то можете не бояться, я за вас любому тут поручусь, а в одиночестве не извольте гулять по селу, если только вокруг моего имения.

– Как же быть? – я совсем растерялся, потому что абсолютно не представлял, что можно сделать.

– Голубчик, мне пришлось уже целый день думать над этим вопросом. Я могу поговорить с нашим становым приставом, он мой хороший знакомый… Представлю вас моим дальним племянником, объясню, что паспорт был утерян в пути. Он без проблем выпишет вам заменительный билет. Вот только с ним дорога дальше Смоленской губернии будет вам закрыта, а если, по какой причине начнётся проверка – пиши пропало. Этот самый билет – документ временный и не может заменить паспорт. Делать его придётся. Но с ним всё ещё сложнее. Надо будет решать вопрос уже в городе и за серьёзные суммы денег. Так что вам придётся пообжиться у меня тут, изучить людей, наши нравы, обстановку в целом. Пока вы достойно не сойдёте за местного человека, я буду всем представлять вас своим племянником из Воронежа. Там у меня действительно есть дальняя родня. Итак, запомните: вы – Андрей Валерьевич, мой племянник, утерявший паспорт, пока добирался ко мне из Воронежа.

Видимо выражение моего лица было таким растерянным, что Энгельгардт, взглянув на меня, улыбнулся:

– Хотите полугару? Чудесное средство расслабиться и просветлить мысли. Мне помогает, поможет и вам.

Глупо было спорить с таким утверждением и я, конечно, согласился на очередной лафитничек.

Полугар подействовал быстро, нервы мои успокоились и я, устроившись в кресле поудобнее, поинтересовался:

– Александр Николаевич, вот вы постоянно употребляете, так сказать, своё, то есть Савелия изделие, а как бы сказалось на вашем бюджете, если бы эту водку вы покупали? – этот вопрос меня очень интересовал, ведь я не знал вообще никаких здешних цен.

Энгельгардт пожал плечами:

– Давайте произведём расчёт. Обычному человеку, если ему по полуштофу в день употреблять – а впрочем, что ему полуштоф! – так и то нужно минимально 72 рубля в год. У меня-то Савельич приготовляет, а так, где благородному человеку при таких условиях на каких-нибудь 200 рублей жить?

Я отвёл взгляд в сторону. Вот так всегда здесь. Я снова ничего из сказанного не понял. Что ж, поживу, привыкну к их мерам и ценам. Но полштоф вроде как чуть больше пол-литра. Ясно только стало, что, если бухать, как Энгельгардт, то на 200 рублей в месяц точно не прожить. А он потянулся за моим лафитником, явно намереваясь его наполнить снова. Я поспешил отодвинуть его подальше.

– Нет, Александр Николаевич, извините, я пить больше не хочу. Мне бы тетрадь, ручку – тьфу ты! – и чернила. Постараюсь что-то вспомнить для вашей пользы.

– Это похвально, молодой человек! – Энгельгардт был явно раз моему предложению. – Вот вам принадлежности. Они всегда будут вас ждать на этом столе. Я даже свой кабинет для этого запирать не буду, заходите сюда, когда у вас появятся новые идеи.

К этим словам он будто готовился заранее и быстро вытащил из шкафа огромную чистую тетрадь, ручку с металлическим пером и поставил на стол маленькую баночку-чернильницу.

Я посмотрел на письменные принадлежности и буквально выдавил:

– Вы только не смейтесь, но этим я писать не умею. У нас в обиходе только не придуманные ещё в вашем времени шариковые ручки. А все работы в институте я и вовсе печатал кнопками на клавиатуре компьютера, ну – как на печатной машинке. У меня рекорд, двести пятьдесят знаков в минуту!

Я поднял голову. Но Александр Николаевич смотрел на меня как на дебила.

– Ничего, я попытаюсь, писать чернилами. – Пришлось выдавить мне из себя. – Не беспокойтесь, пожалуйста, я постараюсь.

Следующий час я практиковался в письменности прошлых веков и это был, конечно, треш. Чернила, то и дело норовили капнуть в неположенном месте, а острое металлическое перо безжалостно царапало бумагу. Пока мне удалось хоть немного освоиться с ним, я успел усеять кляксами несколько страниц и даже проткнуть лист.

Уже через двадцать минут у меня стали ужасно болеть пальцы. Вспомнились школьные диктанты, боже, как я их ненавидел…

Энгельгардт, уходивший куда-то, успел вернуться и был очень удивлён тем, что я совсем не использую «i», употребляя везде «и», а ещё у меня нет привычной им буквы «ять».

– К тому же вы очень странно строите предложения и фразы, молодой человек, – сказал он мне, внимательно разглядывая написанное. При этом он прекрасно читал и понимал мой кривой почерк.

Я объяснил, что эти буквы давно утратили смысл и были упразднены после свержения царя, а стиль письма…

– Ну так я привык.

– Буквы ваши понять ещё можно, но пишете вы так же безграмотно, как наш деревенский староста Иван! – смеясь воскликнул он. – «-Ться» и «-тся»! Вас разве не учили? А по каллиграфии я поставил бы вам просто кол!

Я, конечно, постарался оправдываться тем, что в наше время уже нет надобности зубрить все правила, потому что за нас думает компьютер, есть «Т9» [7] и самоисправление текста при печати. Но Александр Николаевич, живший почти на сто пятьдесят лет раньше меня, снова посмотрел на меня как на идиота, тем самым уронив мою самооценку теперь уже ниже плинтуса.

– Ну-с, не буду докучать вам, работайте дальше, а я пойду, займусь делом, – насмешливо проговорил он и вышел из кабинета.

Рождение умных мыслей

Я остался один на один с тетрадью, которую уже люто ненавидел!

Сижу, как дурак, с трудом рожаю новые мысли и формулы из своей головы, которую считал «тру-прокаченной»!

Получались одни слёзы и наверняка совершенно не нужный Энгельгардту мусор.

С горем пополам вспомнил теорему Пифагора. Из математики дискриминант. Из физики несколько формул, обязательный E=MC2.[8]

К примеру: пастеризация, о которой Энгельгардт прекрасно знает и без меня. Однократное нагревание продукта… Кажется, до шестидесяти или восьмидесяти градусов. Чёрт! Не помню, а продолжительность процедуры – и подавно.

Чего ни коснись, получалось, что я знал только верхушки и названия, но ни формул, ни схем точно изобразить не мог, потому писал практически полную ересь.

Вечером, просмотрев мои записи, хозяин расстроено покачал головой:

– М-да… Ну что тут скажешь? Много новых, незнакомых слов, формул, вот тут, кстати, у вас ошибочка, эту вещь я прекрасно знаю. Опять же, формулы есть, но никаких подробностей к ним вы не даёте. Как же мне это разгадать?

То, что я – как суперпомощник из будущего – оказался пустым местом, даже самому себе признавать было неприятно. Но как я ни старался – выходило только хуже.

Я, конечно, вспомнил кучу дат, основных формул и названий элементов, но эта малая толика ничем не смогла зацепить Энгельгардта. Он это либо знал и без меня, либо совсем не понимал, а я со своими поверхностными знаниями не мог дать ему хоть сколько-нибудь вразумительных объяснений.

Так прошло несколько дней, и после целого ряда моих бестолковых попыток быть хоть чем-нибудь полезным Энгельгардту, он заставил меня покраснеть, сказав самым разочарованным тоном, какой только может быть у человека:

– Сегодня минуло уже десять дней, как вы, Андрей Валерьевич из будущего, находитесь на моём иждивении, и я всё меньше верю, что от вас будет прок. Скоро приедут мои дети на лето [9], а я не знаю, что им сказать о вас, даже – как представить им. Ведь родственников из Воронежа они прекрасно помнят, а нашу придуманную ложь поддерживать наверняка не станут. Сашка-то маленький ещё, а Мишка, ой как соображает! Как мне быть с вами, сударь мой? Неужели в будущем все такие же беспомощные, как ты? Даже несчастную льняную блоху извести мне не помог!

Я был сражён…

Впервые хозяин поместья назвал меня на «ты».

Я попросил Александра Николаевича дать мне ещё один шанс. Снова достал из кармана бесполезный смартфон, рассказывал, как много полезного скрывает эта штука, обещал, что как только смогу зарядить его, открою величайшие тайны своего времени.

– Какой там, – махнул рукой Энгельгардт. – Тебе даже блоха не по зубам.

И тут я вскрикнул, вспомнив, что в его собственных записях, которые мы изучали в институте, было написано, что его урожай не погибнет от жучка. Что-то случится, но блоха вся передохнет.

– Александр Николаевич, не переживайте из-за блохи, – уверенно сказал я. – Всё уладится, ваш урожай льна будет спасён. А блоха исчезнет.

– Вот как? И что же с ней станет? – Спросил Энгельгардт у меня.

– Я не помню, но точно знаю, урожай не пропадёт. Даже те кусты, что блоха обожрала, дадут льна больше обычного.

Хозяин посмотрел на меня с большим сомнением и на этом мы заморозили наши отношения. Энгельгардт прекратил свои расспросы, а я перестал писать всякую ахинею в тетрадь, оставив в покое хозяйскую бумагу.

Смартфон с проводом, по просьбе Александра Николаевича, отправился в огромный железный ящик – сейф. Там хозяин хранил все серьёзные бумаги и деньги. Энгельгардт после моих слов ещё надеялся на информацию из смартфона и очень боялся, что я или сломаю, или потеряю драгоценное устройство.