Виктор Потапов – Приключения, Фантастика 1996 № 06 (страница 47)

— Ну что вы, что вы… — Чуть помедлил и спросил: — А как быть с картиной?

— Мы ее возьмем с собой, — твердо проговорил парень, а затем добавил, вздыхая: — Это, к сожалению, единственное в вашем жестоком мире пристанище, где мы можем, более-менее, чувствовать себя в безопасности. Жаль только, не имеем возможности оставаться там долго…

— А почему? — встрепенулась Галинка. — Хоть в ней и не слишком комфортабельно, все же это, по-моему, было бы наиболее правильное решение в данной ситуации. Убежать, спрятать картину где-нибудь, войти в нее и переждать, пока все ни поутихнет, правда?

— Конечно, — согласился беглец, дернув щекой, — неплохо было бы таким образом удрать от этих псов… да и хорошо бы было все обдумать, осмыслить, отдохнуть, наконец… — Он свел гармошкой лоб, потер переносицу, а уже после возбужденно продолжил: — Но я чувствую, чувствую подсознательно, всем своим нутром, что после разгерметизации шифроблока, то есть, после внедрения в его структуру, в его сугубо индивидуальное поле инородного тела, в данном случае твоего, Галинка, вторичный заход туда безопасен только на определенное время. И, кажется, очень ограниченное! Почему — я не знаю… — Он поднял на девушку полные печали и жгучего отчаяния глаза, затем перевел взгляд на лысого и неожиданно срывающимся голосом вопросил: — Господи, да кто же я — робот или человек?!

Галинка сразу же подскочила к нему, прижалась, нежно прошептала: «Да человек ты, человек!..» А следователь смущенно отвернулся, отступил к столу, но затем все же вернулся, взял его за плечо и тихо, с надрывом, выдавил:

— Все будет нормально, парень… поверь! Должно быть нормально! Иначе, зачем мы все живем… — И улыбнулся почти одними глазами — приветливо, искренне. — А свою картину, конечно, возьмите. Иначе — как?.. Хотя это и осложнит несколько ситуацию…

— Почему? — забеспокоился беглец.

— К сожалению, о ней известно не только нам с вами. — Помолчал и бросил: — Если бы можно было повернуть время вспять!.. — Он скрипнул зубами и резко всплеснул на своих побледневших щеках желваками. — Я ведь хотел использовать эту картину для того, чтобы столкнуть лбами двух враждующих между собой лидеров, и на этой волне скорректировать ход развития нескольких соседних республик. А точнее — попытаться их объединить… — Он отчаянно махнул рукой и отвернулся.

— Что же тогда делать? — опешил парень.

— А ничего, — губы лысого снова дрогнули в улыбке. — Просто нужно ускорить ваш побег. — Печально посмотрел на них и уточнил: — Это необходимо сделать в ближайшие час-два… — Вздохнул, пожевал губу, а затем тихо добавил, возвращаясь к прежней теме: — Вряд ли эта волшебная штуковина, — он кивнул на картину, — помогла бы нам объединиться. Я это, кажется, понял, только сейчас. В первую очередь нужно переделать наше сознание, наше мироощущение, нутро наше поганое очистить, а уж потом… И никакие здесь чудеса не помогут!

А перед тем, как войти охранникам, — но теперь уже другим, — и снова увести их, опять под землю, опять в тот мрачный, трижды проклятый сырой каземат, беглец шагнул к столу, взял картину, на секунду задержался, о чем-то задумавшись, затем оглянулся на лысого и вдруг проговорил дрогнувшим голосом:

— У меня сложилось впечатление, что вы решили нам сразу же помочь, как только увидели здесь, в своем кабинете. Почему?

Следователь замер, уставившись на парня, потом опустил голову, уткнулся в ковровую дорожку и тихо обронил:

— Не знаю… — Чуть помедлил и продолжил: — Может, потому, что, наверное, еще не совсем потерял совесть, а может… — Он запнулся, повздыхал тяжело, обреченно, затем поднял на беглеца наполненные болью и отчаянием глаза и глухо закончил: — А может потому — и это, по-моему, правильнее всего будет — что вы, дорогие мои таинственные незнакомцы, каким-то образом помогли мне понять — понять четче и острее — всю безнадежность, всю бессмысленность этого идиотского мира, и я вдруг уверовал, кажется, в возможность более целенаправленной, более достойной, более справедливой жизни…

И снова их окутала звенящая и выворачивающая душу глухота подземелья. Галинка прижалась к сырой холодной стене и замерла, блаженно прикрыв глаза, — после нестерпимой духоты кабинета и испепеляющих лучей горячего солнца во дворе Управления эта каменная прохлада показалась ей сказочным подарком.

Однако уже через несколько минут спина у нее озябла, и она обхватив себя за плечи, отстранилась от стены, присела на корточки. Беглец же мрачно огляделся, вздохнул, аккуратно пристроил картину в углу и принялся молча, не спеша мерить шагами бетонный пол камеры — шесть шагов от дверей до стены и обратно.

Ни о чем не хотелось думать, говорить, и он был благодарен Галинке, что и она молчала, уткнувшись под ноги.

Однако мысли сами наплывали, упорно лезли, давили, не давали дышать. Откуда они? Откуда?! А вдруг из этого холодного равнодушного бетона?! Может, за долгие, страшные годы своего существования это подземелье сумело как-то впитать, замуровать их в себя — оставить там навсегда, навечно? Вместе с кровью, вместе с душами замученных, растерзанных? И только сейчас они каким-то образом сумели освободиться и, наконец, обрести свое настоящее, достойное для них пристанище, а именно — мозг человека? Но — человек ли он? Почему, для какой цели он очутился здесь, в этом кошмарном, диком, непонятном ему мире? И если он все же человек, то было ли у него прошлое? И какое оно — прошлое?.. Так кто же он? Кто?!

А может, это даже и хорошо, что он ничего не помнит. Так лучше, проще, спокойнее, — жить, делать свое будущее. Но жить ли это — без прошлого? Скорее всего — нет, так себе — существование. И кроме того, с каждым своим новым сходом с картины он что-то вспоминает… Вот и сейчас, вернее, сегодняшней ночью, когда они материализовались вместе с Галинкой здесь, в этом подземном каземате, он неожиданно вспомнил название этого загадочного прибора, так искусно имитированного кем-то под старинную живописную картину. А теперь… а теперь все чаще и чаще перед его взором стали появляться какие-то странные видения. Не кошмарные, не пугающие, наоборот — манящие, притягивающие, притягивающие своей необычностью, оригинальностью, интригующие своей диковинностью, необыкновенной загадкой, щемящей тайной…

Однако удержать их в своем возбужденном сознании он не мог, лишь интуитивно чувствовал, каким-то внутренним зрением улавливал, что это ему дорого, самозабвенно, мучительно дорого и — необходимо. Особенно сейчас. И вдруг четко и ясно он увидел перед собой глаза — спокойные и умные, любящие и понимающие.

Беглец остановился, яростно сжал ладонями виски — и этот удивительный образ проявился более отчетливо, более реально. Перед ним всплыло лицо пожилой женщины, ее добрая, с грустинкой улыбка была неподдельной, живой, а мягкие печальные глаза, казалось, все понимали и… прощали. Его прощали! Но — за что? За что?! Губы женщины неуловимо дрогнули — и он отчетливо услышал: сынок, возвращайся, возвращайся, сынок… Мама. Мама!!

Беглец вскрикнул и повалился на пол. Галинка вздрогнула — и тотчас бросилась к нему.

— Что с тобой?.. — Но увидев улыбку на лице парня, выдохом пробормотала: — Господи! Как ты напугал меня!..

Беглец сел, обхватил колени, посмотрел на девушку — счастливо, дурашливо, совсем неестественно для этой, откровенно не праздной для них обстановки, и восторженно проговорил:

— Я вспомнил!.. Я почти все вспомнил! Я вспомнил лицо мамы!.. Лицо мамы перед каким то… то ли полетом, то ли стартом, то ли прыжком в какой-то долгий, чертовски долгий и опасный путь! — Помолчал немного, мотая головой, потом провел ладонью по лицу, словно сбрасывая с него невидимую паутину, бросил лихорадочный взгляд на замершую девушку, глаза которой наполнились счастливыми слезами, и вдруг пояснил: — Кажется, перед хромостартом в Ретровселенную… — Снова помолчал, опустил голову и тихим, срывающимся голосом добавил: — И аварию вспомнил!.. Дикую, чудовищно дикую… и никем не предвиденную!.. Дикую до умопомрачения — именно такую, какая только и может быть при хромокатастрофе! Аварию, вызванную, вроде бы, от внезапного всплеска мозгового излучения практически всех аборигенов одного из миров! Аварию, которую без помощи Центра нельзя было устранить!.. — Мотнул головой, тупо уставился между ног и уже с горечью прибавил: — А также неудачную попытку прорваться через опасную зону чужого времени при помощи какого-то сверхмощного шифроблока одного из секретных посольств этого хромопояса…

Возбуждение беглеца передалось и девушке. Она пристроилась рядом и, кажется, впервые за последние сутки счастливо, без притворства, улыбнулась.

— Я рада, очень рада за тебя!

Неожиданно в коридоре послышался приглушенный говор, а следом — приближающийся цокот тяжелых подкованных сапог.

— Выходите! — утробно прогудел кряжистый надзиратель, приоткрыв на четверть проема двери. — И быстро вперед!..

Пленники не заставили себя долго ждать. Пройдя по коридору метров двадцать, они свернули направо, где их сразу же встретил скуластый верзила с бычьей шеей и огромным красным шрамом на лбу.

Верзила бегло оглядел пленников и негромким простуженным голосом спросил, указывая на квадратный щиток под мышкой у парня: