Виктор Пекелис – Истории о «ненужных» открытиях (страница 24)

Когда Пастер начал наступление па заразные болезни, он прошел большой путь ученого, и ни к одной из своих битв с микробами он не был так хорошо подготовлен. В борьбе за истинность своих научных взглядов, в борьбе за победу действительного знания великий ученый накопил фундаментальные сведения о микроорганизмах. Кроме того, ученый ополчился на микробов заразных болезней, опираясь на отдельные догадки, необъясненные наблюдения, почти проверенные предположения некоторых медиков, которые не согласовывались с доктринами официальной медицинской науки.

Мысли о существовании каких-то живых организмов, способных вызывать болезни людей и животных, высказывались неоднократно. О «заразных болезнях», способных передаваться от одного существа к другому, писал еще Парацельс, а вслед за ним и некоторые другие ученые, в числе которых был и знаменитый Линией. В более поздних работах высказывалось предположение, что развитие определенного вида бактерий вызывает определенную болезнь.

Знаменитый русский хирург Н. И. Пирогов, например, прямо говорил в шестидесятых годах прошлого века про «внешних» возбудителей болезни: «Миазма, заражая, сама и воспроизводится зараженным организмом. Миазма не есть, подобно яду, пассивный агрегат химически действующих частиц: она есть органическое, способное развиваться и возобновляться».

Приблизительно в эти же годы француз Виллемен во всеуслышание объявил, что туберкулез – заразная болезнь, которую, скорее всего, вызывает микроб.

В Шотландии хирург Листер в год, когда Пастер начал борьбу с болезнями шелковичных червей, впервые написал о том, что разложение и гниение ран вызвано микроорганизмами, с которыми можно бороться.

Работы Листера вытекали из учения Пастера о брожениях, ставших для хирурга отправным пунктом. Он признавался в этом с горячим чувством благодарности в письме к Пастеру:

«Позвольте мне… выразить Вам свою сердечную благодарность за то, что своими блестящими исследованиями Вы доказали мне правильность теории микроскопических организмов – возбудителей гниения и тем самым дали мне в руки единственную теорию, на основании которой можно благополучно завершить построение антисептической системы».

Соотечественник Пастера, доктор Альфонс Герен, как и русский хирург Пирогов, утверждал: миазмы, рождающиеся из гнойных ран, являются причиной гнойной инфекции.

В Австрии задолго до описываемых событий – еще в 1847 году – профессор Земмельвейс понял, что болезни переносят руки хирурга. Они невинные виновники заразы.

Мог ли эмоциональный, импульсивный Пастер оставаться равнодушным к этим известиям? Нет, он начал действовать.

Он повел наступление на родильную горячку, от которой умирала каждая девятнадцатая парижанка.

Пастер нашел возбудителя этой болезни, он даже нарисовал его во время заседания медицинской академии своим недоверчивым коллегам.

Он доказывал в содружестве со своим верным микроскопом, что хирургические инструменты кишат микробами. И называл путь возможной борьбы – огонь, уничтожающий микроорганизмы.

Он обнаружил, что микроб, вызывающий заражение крови, распространен повсюду. Но это не повергало его в уныние. «С одной стороны, жутко думать, что жизнь зависит от размножения этих бесконечно малых существ, – пишет ученый, – но, с другой стороны, утешением является надежда, что наука не остается беспомощной по отношению к своим врагам…»

Сейчас и представить себе трудно, насколько смелыми и опережающими время были открытия Пастера. Трудно, поскольку известно: у болезни есть причина – материальный ее возбудитель.

А всего сто лет назад надо было в жарких спорах доказывать неопровержимость истины: инфекционную болезнь вызывают болезнетворные бактерии. Доказывать в середине XIX века, когда выдающиеся врачи обогатили медицинскую науку трудами, ставшими классическими.

Такое состояние в медицине сейчас объясняют разрывом, существовавшим между нею и естественными науками. Экспериментальные, смежные с медициной биологические и химические науки почти не оказывали па нее влияния. А сами врачи не были знакомы с новейшими достижениями естествознания. Эти обстоятельства и приводили к изолированности медицины, к отставанию от близких к ней наук. Поэтому-то и господствовало в официальной медицине мнение, что болезни – результат спонтанного, самопроизвольного, действия многих причин, внешних и внутренних. Болезнь не может быть вызвана каким-то специфическим и постоянным возбудителем.

Категоричному утверждению врачей химик Пастер осмеливался противопоставить микробную теорию болезней – знание о том, что вызывает болезнь. Подобное заявление казалось настолько бессмысленным, что с ним подчас и не пытались бороться. Пастеру просто не верили. Сенсационные заявления и действия Пастера вызывали бурю возмущения, брагами Пастера оказались, за малым исключением, все врачи.

Как? Опять Пастер? Опять этот химик дает советы и указания! Он, человек, никогда не державший в руках хирургического инструмента, не умеющий отличить ангину от катара…

Некоторые психологи, изучающие научное творчество, считают: восприятие новой идеи па фоне общепризнанных, канонизированных сведений и идей дается людям трудно еще и потому, что новое слово совершает насилие над укоренившимся научным мнением, заставляя изменять прежние привычные установки.

Не потому ли в работах, написанных о Луи Пастере, часто встречаются слова о признании, силой вырванном гениальным творцом? И какой же аргументированной и объективной была та сила, если она заставляла в невиданно короткие сроки обращать «ненужную ересь» в истину«- верное объяснение реальных законов природы!

Непонимание и непринятие научных открытий Пастера объяснялось прежде всего особенностями самих открытий. Работа великого французского ученого всегда шаг в неведомое, непознанное, всегда была рывком в новую область науки. И в то же время признание пастеровских сенсационных утверждений вслед за полным отрицанием говорило об их удивительной своевременности, о насущной их необходимости для жизни общества и движения науки вперед.

Одержав блистательную победу над противником, Пастер утвердил не только свою научную правоту, но и оказал благодаря работам о причинах болезней пива и вина практическую поддержку экономике Франции (как здесь не вспомнить укоризненных слов Тимирязева о министре просвещения, отказавшем знаменитому ученому в 1500 франках на устройство лаборатории, за что Пастер «отомстил», подарив Франции миллиарды).

И все-таки время его великой, грандиозной славы пока не пришло. Он шел к ней, хотя и не думал о славе.

Прохаживался ли он по лаборатории, припадая на парализованную ногу, или сидел в глубоком кресле, Пастер обдумывал все ту же идею: пусть говорят, что хотят, эти медики, но ему-то, наблюдавшему развитие микроба определенного вида из себе подобного – только из себе подобного! – ясно, что у каждой заразной болезни должен быть свой возбудитель. Он это докажет!

Пастер не знал, что в далеком Бреславле в те же самые годы провинциальный врач Роберт Кох задался той же целью – найти причину заразных болезней. И он был первым, кто доказал – именно на примере сибирской язвы – истину, столь очевидную Пастеру, но не им доказанную. Кох доказал: определенный микроб вызывает определенную болезнь. Это произошло в 1876 году.

Казалось бы, раз предположения Пастера стали истиной, он может работать спокойно. Но, увы, как всегда, он оказался в самой гуще битвы: те же медики, которые воевали с Пастером, кинулись опровергать Коха… а вместе с ним и французского ученого Давена, до Коха увидевшего в крови больных овец нитеобразные микробы и связавшего их с возбудителем болезни, Давена, которого по праву считают истинным предшественником Пастера в этой области.

Опытам этих ученых известный физиолог Поль Бер противопоставил свой простой и, казалось, убедительный: он убивал микробы, которых и Кох и Давен считали возбудителями сибирской язвы, сжатым кислородом, вводил кровь с убитыми микробами кроликам. И кролики погибали, хотя никаких бактерий в крови у погибших кроликов не обнаруживалось.

Надо ли говорить, чье мпенпе разделял Пастер? Он встал па защиту Давена и Коха. Их правоту надо было доказать фактами, пастеровскими неоспоримыми фактами. И опять потекло время, поделенное между наблюдениями за многочисленными колбами и термостатом.

Лаборатория жила жизнью напряженной и несколько сумбурной: исследовали самые неподходящие для эксперимента объекты п материалы. «Какие только пслепыс и невероятные опыты мы тогда не затевали!» – вспоминал впоследствии Эмиль Ру – один из незаменимых помощников Пастера.

Однако эти «невероятные», «нелепые» опыты, над которыми подчас посмеивались сами их авторы, преследовали строго научную цель: Пастер нашел благоприятную среду для разведения страшнейшего микроба – нитеобразных возбудителей сибирской язвы.

Этих микробов с величайшей внимательностью и заботой «сеяли» и «пересеивали», перенося из колбы в колбу, пока на сороковом посеве не была получена чистая культура микроба.

Затем наступил «период проб». Несчастные морские свинки п кролики погибали в страшных муках, подтверждая смертоносность прозрачных капель, стоявших на лабораторных столах: животные погибали от сибирской язвы. Значит, Давен и Кох правы.