Виктор Островский – Жизнь Большой Реки (страница 20)

— Трави! — кричит Фоти. — Трави леску. Но не давай слабины. Не давай, говорю, слабины! Леска лопнет!

Я ничего не понимаю. Почему я не могу давать слабину? Почему он не переключит реверс? Блесна зацепилась, застряла где-то на дне, а я должен на этой проклятой леске держать лодку с включенным двигателем. Рука! О, моя рука!

Но капитал Фоти отдал приказ. Я стараюсь второй рукой сматывать леску с запястья, выпуская ее в соответствии с его распоряжением. Когда отмотал, то леска выскользнула у меня из руки, хотя мотор удерживал лодку на том же месте.

Напряжение чуть ослабло. Я вздохнул и выпрямился. Вдруг… блеснуло. Золотой дугой что-то взметнулось из воды там, в нескольких десятках метров позади нас. Снова рывок— и сумасшедшая леска убегает из моих рук. Жжет ладони. Режет их до кропи. Лялё бросается на помощь, перехватывает леску.

— Оставь! Оставь! — надрывается Фоти. — Пусть сам, без помощи, вытащит свою первую дорадо! Сам или пусть дьяволы возьмут проклятого гринго! Не помогай!

Катушка с запасом лески крутится и прыгает по дну лодки. Хватит ли этого запаса? От боли я прикусываю губу, но знаю, не выпущу! Ни за какие сокровища мира не выпущу эту леску, перерезающую ладонь. Там. на крючке, бьется дорадо. Моя первая дорадо!

Как долго длился поединок, этого я не могу сказать. Может быть, двадцать минут, а может, полчаса или даже больше. В памяти до сегодняшней поры осталось ощущение боли и радости. Окровавленными руками я выбирал леску, едва лишь натяжение ослабевало, и выпускал ее, когда бьющаяся рыба делала очередной рывок.

Наконец мне удалось подтянуть дорадо к самому борту моторки. Я тяжело дышал, перед глазами плыли красные мушки. Я был счастлив. Наступила решающая минута. Фоти вооружился солидным багром, выждал, перегнувшись через борт, подходящий момент и… неожиданно ударил дорадо багром, подцепил ее и втащил в лодку.

Золотое чудовище еще сражалось. Оно оставило следы зубов на деревянной скамейке. Пришлось оглушить ее несколькими ударами топора.

_{МОЯ ПЕРВАЯ ДОРАДО! ОНА ВЕСИЛА 20 КИЛОГРАММОВ!}

Трофей оценивали со знанием дела, подвесив рыбину на пружинных весах.

— Двадцать килограммов, — объявил Фоти. — Хорошей штучкой начал, гринго.

Руки у меня тряслись, по телу шла дрожь. Глубоко застрявший в рыбьей пасти крючок я, естественно, должен был вытаскивать сам. На твердой, выкованной из бронзы блесне виднелись следы зубов дорадо! Видимо, она еще успела закрыть пасть и «скрипнуть зубами». Фоти посоветовал плюнуть на блесну — на счастье. И пробормотал заклятие, только ему одному известное. Я снова вытравил леску. Лялё тоже, с другого конца кормы.

— Сейчас будет брать, — заявил наш капитан. — Начало было хорошим.

Откуда он знал, что будет брать, я не спрашивал. Моросящий дождик время от времени переходил в ливень, поверхность реки покрывалась тогда прыгающими пузырьками, словно кипела. Единственным головным убором на всю нашу тройку был пробковый шлем Фоти. Но кто обращал на это внимание! Рыба клевала!

Умело ведя моторку через быстрины то вверх, то вниз по реке, Фоти пел придуманную им самим песню: «Эх!.. Парана… река широкаяааа…»

Ловя вдвоем, мы в течение следующих двух-трех часов вытащили еще девять экземпляров королевской рыбы. Каждая из них сражалась так, как и подобало истинному «мужику Параны». Великолепная рыбалка! Всего наш улов составил сто сорок пять килограммов рыбы.

Мокрые, измазанные и рыбьей кровью и собственной из израненных рук, переполненные какой-то дикой радостью, мы потеряли ощущение времени. Понять это может лишь тот, кто сам переживал подобные эмоции, чувствовал собственной рукой, как на другом конце лески бьется дорадо, видел золотые всплески — прыжки рыбы, пытающейся освободиться.

До вечера было еще далеко, когда непредвиденный случай прервал ловлю: две дорадо Длти одновременно проглотили блесны.

Ветер разогнал тучи. Дождь перестал. Мы возвращались в превосходном настроении. Вот моторка уткнулась в берег острова. Болели, горели искалеченные, изрезанные леской ладони. А нам предстояло еще выпотрошить и почистить добычу.

У самой палатки Фоти задержался, обнял меня за плечи и доверительно шепнул на ухо:

— А в другой раз, когда будешь ловить в реке дорадо, но забудь, Виктор, вот об этом!

Он махнул перед моим лицом грубой кожаной рукавицей. Гораздо позднее он объяснил, почему не вспомнил о защитных рукавицах, когда рыба калечила мне руки. По его мнению, самый ценный опыт приобретается на собственной шкуре.

На острове мы застали гостей. С моторкой прибуксировали сюда несколько челнов. Рыбаки. Их было примерно с дюжину. Вблизи палатки они поставили шалаши, покрыв их кусками презента. По их словам, они приплыли сюда в надежде, что после дождя рыба будет хорошо брать.

Наш капитан, немного поспав, вылез из палатки свеженький, полный энергии. Он повел себя как гостеприимный хозяин: ведь этот остров он считал своей собственностью. Все команды Фоти выполнялись без дискуссий. Сам он только распоряжался. Он приказал разжечь большой костер, чтобы было много жара, вытащил из моторки железную сетку-вертел, выбрал дорадо средней величины, весом килограммов в двадцать, и наконец поручил одному из вновь прибывших испечь рыбу на вертеле.

Великодушно пожертвованную всем на ужин «рыбку» старательно очистили, распластали и посолили. Разгребли угли, повесили сетку, а на нее — чешуей вниз — ломти дорадо. Кулинарная технология проще простой, однако результат… Приготовленную таким способом дорадо можно, вне всякого сомнения, отнести к самым изысканным рыбным блюдам.

Тем временем я принялся чистить остальных рыб. Лялё помогал. Ударом мачете мы вспарывали брюхо, а внутренности выбрасывали в реку. Эту нехитрую процедуру осложняли размеры рыб, их толстая, как подошва, кожа, ну и, конечно, наши израненные руки.

В желудках больших дорадо можно найти много всякой всячины: солидные камни, почти килограммовых, еще не переваренных рыб, какие-то жестянки. Из моей первой, самой большой среди пойманных в тот день дорадо я извлек большой железный крючок, наполовину изъеденный желудочным соком.

Мы не нуждались в освещении: когда чистили рыбу, уже распогодилось, и полная луна заливала окрестности молочным полусветом.

Приглядывавшийся к нам рыбак спросил:

— А соли у вас много?

Нет, соли у нас не было. Только для готовки, для того, чтобы посыпать рыбу, шипящую на вертеле.

— Тогда ваш труд пойдет впустую. Завтра, уже с утра, дорадо начнет попахивать.

Ночь была теплая, нежаркая. Поэтому я не понял его опасений. Он показал на месяц и пояснил:

— Если полнолуние, если луна здорово светит, то пойманная рыба сразу же начинает портиться, гнить…

Люди, всю жизнь непосредственно общающиеся с природой, знают о вещах и явлениях, о которых другим даже не снилось. Они наблюдают природу и делают собственные выводы. Помню, мне показывали в лесу изгородь из бамбука. Она разрушалась, рассыпалась в прах. А рядом стояла другая, гораздо раньше построенная, но в превосходном состоянии. Это объяснили мне тем, что владелец первой изгороди не знал, что «свет луны тянет соки», и валил стволы в полнолуние, а другой «караулил лупу», в его бамбуке не было больше соков, и изгородь долго оставалась крепкой.

Я не ботаник, но верю лесным людям. Помню также, как однажды в далекой Патагонии я мучился, сдирая шкуру с барана, и пожаловался помогавшему мне арауканцу:

— Вот странный баран! Шкура с трудом сдирается, приходится все время подрезать ее ножом. А неделю назад с такого же самого барана я снимал ее легко, как носок с ноги…

Арауканец ответил одним словом:

— Куиллен.

На их языке это означает «луна».

Я не пренебрег пояснением индейца, но все же решил проверить то, что он говорил. Как-то мы поймали много рыб за небольшой промежуток времени. Всех очистили и выпотрошили одинаково. Всех, кроме одной, я повесил в кустах, накрыв сверху запасной крышей от палатки, чтобы на них не падал лунный свет. А одну рыбину я подвесил к вбитому в берег колу, под полной луной. Результат был любопытным: бывшие в тени дорадо на следующий день оказались в великолепном состоянии. Рыба же, вывешенная под лунным светом, издавала заметный запашок.

Беседа окончилась поздно ночью. О том, насколько вкусно испеченное на париллада мясо дорадо, лучше всего, пожалуй, должно свидетельствовать то, что от двадцатикилограммовой рыбины остались только кости.

Оказав первую помощь нашим израненным рукам, мы с Лялё отправились спать. Рыбаки же пошли на реку, чтобы ночью поставить линпас. Это прочный и длинный, иногда более чем стометровый шпур. Один его конец привязывается к пружинящей ветке дерева на берегу, а другой с камнем-якорем завозят подальше и топят в реке. От главного шнура отходят короткие боковые, оканчивающиеся крючком. В качестве приманки на крючок нацепляют кусочки мяса или рыбы. Таким нехитрым способом ловят дневную рыбу, прежде всего суруби и мангаруйю, хотя не исключено, что добычей может стать и дорадо, если только предусмотрительный рыбак позаботится, чтобы между крючком и шпуром был кусок проволоки.

Суруби — индейское название. Рыба эта напоминает допотопное чудовище. Экземпляр весом больше ста килограммов тут не редкость. У суруби нет чешуи, как и у наших сомов. Сплющенная голова с огромными усами составляет треть длины туловища. Тело бронзово-черное, скользкое, отвратительное. Одна из разновидностей суруби имеет полосатую раскраску и напоминает водяного тигра. Еще более крупный представитель этого близкого к сомам семейства и самая большая рыба на Паране — мангаруйю. Я видел экземпляр весом в сто восемьдесят килограммов.