Виктор Ормунд – Свефнир. Последнее объятие (страница 20)
Эвальд встретился взглядом с Лансом, который стоял в коридоре, прислонившись спиной к стене, и они вышли к Рафиру и Арвис под ночное небо. Сержант и гвардеец обхватили себя руками, дрожа в ожидании. За их спинами стояла Магда, сжимая в руках холщовую сумку.
Капитан посмотрел в лицо каждому.
— Снова экипаж. Черный экипаж, в котором скрытое лицо раздает задания и нумма.
— И мы используем Илзина как приманку? — спросила Арвис, нетерпеливо пританцовывая от холода. — Нужно отпустить его и приставить человека, чтобы не сбежал и не предупредил хозяина кареты.
— Да, используем, — Эвальд убрал руки в карманы. Что-то шершавое кольнуло пальцы.
— Закончим на сегодня? — подал голос Ланс. — Нужно отдохнуть.
— Согласна. Расходимся, — лейтенант направилась к своей лошади, привязанной у самых ворот, но обернулась на Эвальда. — Вы сегодня домой, капитан?
Он кивнул, глядя в темноту.
— Да. Мне нужно подумать. Но я пойду пешком, мой дом недалеко.
Магда робко вышла вперед.
— Лейтенант Лорик, — начала она. — Сегодня я была резка. Надеюсь, вы не обижены.
Рука кухарки опустилась в сумку, а затем она протянула Арвис шерстяной сверток. Черты лица лейтенанта смягчились. Она приняла из рук Магды старый платок и накинула на плечи, как сделала днем.
— Вы помогли сегодня. На что я могу быть обижена? — Арвис плотнее закуталась в теплый подарок. — Теперь я доеду целее.
Она попрощалась с Магдой и ушла.
Ланс обернулся к Рафиру.
— Могу я переночевать в казарме?
Тот кивнул.
Эвальд смотрел, как их спины скрываются в темноте за дверью, и тоже направился к воротам.
Дорога не займет и получаса.
Он увидел своего тихого пепельного спутника, что ступал за ним лишь там, где за стеклом царила тьма. Он не входил в гарнизон, сопровождал на пути домой, не отвечал, никогда, но в отраженных глазах — упрек, такой же холодный, как Объятие Свефнира. Приговор, в котором не было жестокости. Были имена, написанные золой в его памяти, и капитан носил их с собой как меч, плащ. И ровное дыхание.
Лишь вдоль реки, где отражение мерцало, но не исчезало в ряби полностью, он мог остаться в молчаливой компании чуть дольше.
Вот и река.
Он не стал останавливаться, лишь изредка бросал на поверхность короткие взгляды. В темном течении звезды писали имена, ветер шептал их, со скрипом поворачивая флюгер на крыше.
Эвальд поднял голову к небу. Анвейг любил звезды, всегда старался брать ночные дежурства на стене, несмотря на ворчание сестры. Сигвин принимал ветер в подарок, не глядя чье дыхание его порождало, он радовался и талым слезам Мюркнира, и ледяной буре Глатариса. Унарве ругалась на них:
— Какие вы стражники, вы поэты!
Но не могла отвести взгляд от Магнитного сияния над вершинами северных гор. Он запомнил. Она назвала парящие в небесах сияющие ленты лишь однажды, но он запомнил. Небесный театр.
Вот и дом.
Из окон первого этажа, сквозь сплавленные свинцом стеклянные кусочки, пробивался ослепительный свет.
Капитан открыл дверь. Колокольчик звякнул, требуя, чтобы каждый пустой сосуд в зале присоединился к приветствию. Эвальд прикрыл глаза рукой, глядя на смутное очертание алхимика. Тот возился с сиянием, которое настойчиво просилось остаться за веками подольше, даже если закрываешь глаза.
Арденскельд погасил свет и огоньки пламени в лампах вернулись в мастерскую.
— Капитан! Не ожидал вас сегодня. Что-то случилось?
Эвальд снял плащ, взяв его под руку, и подошел ближе к столу.
— Здравствуй, Арденскельд. Ничего, с чем я мог бы обратиться, — сказал он наклонившись ближе к работе алхимика. — Просто решил поспать сегодня дома.
Лампа на столе была почти прозрачным кубом, цельным и слегка мутным, словно при отливке в горячее стекло попала пыль и не сгорела. Эвальд осмотрел куб со всех сторон, но не нашел ни отверстия для масла, ни зубчатого колесика для регулировки огня.
— Это мое новое исследование, — улыбнулся Арденскельд, показывая темный камень в своей руке. — Внутри куба особая руда, которая начинает светиться, если я сделаю вот так.
Он поднес руку к стеклу. И нечто внутри, хрупкое как солнечный блик в луже, отозвалось робким сиянием. Но чем ближе Арденскельд подносил камень, тем ярче был ответ.
Эвальд мягко отодвинул руку алхимика от его лампы. В глазах еще с первого раза остался слепящий послеобраз.
— Будешь продавать такие?
— Пока нет, — покачал головой Арденскельд и убрал камень в карман. — Долгое воздействие света может убить. Сейчас я нашел только материал, на который откликается лампа.
Эвальд задержал взгляд на его лице.
— А как же ты сам?
— Не переживайте насчет этого, — отмахнулся алхимик. — Короткие вспышки безопасны. И у меня есть это.
Он достал из складок мантии амулет на цепочке — изогнутые серебряные нити собирались в полое веретено.
— Лучше занимайся этим в подсобке, — покачал головой капитан. — И шторы закрой. То, что сейчас ночь, не значит, что кто-нибудь не пожалуется в Доминиум.
Арденскельд опустил взгляд и ладонью пошуршал рукавом мантии.
— Я понял. Спасибо, капитан.
Эвальд начал подниматься, но обернулся.
— В моей комнате есть то, чего мне лучше не видеть?
— Даже чай не выпьете? — Арденскельд слегка поник, затем ответил. — Я убрал инструменты, там свободно. Только холодно — я открывал окно.
Эвальд кивнул ему и поднялся.
Арденскельд действительно разобрал свой склад и даже подмел пол.
Дрова в печи тлели, но их тепло вышло в окно вместе с запахами спирта и трав. Капитан повесил на стену свой плащ — тот соскользнул с крючка, но он не обернулся. Взявшись за край одеяла, что было сложено еще на прошлой неделе, он стянул его с кровати и накинул на плечи, поискал в печи тлеющую палочку и поджег фитиль лампы.
На столе у окна лежали бумага и чернила с пером. И с ними, на пустых листах, его ждало небольшое дело.
Перо вывело начало:
Перо дрогнуло. Черная клякса накрыла конец строки, вытекая на край стола.
Эвальд вздохнул и поднял голову, глядя в окно. Ясное ночное небо показало ему тысячи звезд. Мерцающие судьбы, далекие и холодные, невозможные для тех, чей путь оборвался в пламени. Невозможные и для него. Гармония замолчала, но явила под конец беспристрастное чудо, показала, что можно совершить сделку с собственной совестью, подарила груз, в котором вина такая же яркая, а невысказанные слова благодарности такие же далекие как звезды за стеклом.
Ладонь опустилась в карман, в поисках жетона. Но вместо него Эвальд нащупал обрывок свертка, немного липкого от меда с одной стороны.
Тело дрогнуло от спазма, но он задержал дыхание, чтобы подавить его.
Затем глубокий вдох.
Новый лист.
Эвальд написал первые слова:
* * *