Виктор Нейро – Курьер с Периферии (страница 13)

Мелкие камни, размером с кулак или с голову ребенка, хлестали по корпусу «Серого» с такой частотой и такой силой, что, казалось, ещё немного – и обшивка не выдержит, прорвется, разлетится на куски, оставив нас беззащитными перед вакуумом, перед холодом, перед смертью, которая уже дышала в затылок, ожидая только момента, когда мы допустим ошибку, когда скорость реакции упадет, когда глаза устанут следить за бесконечным потоком опасностей.

Каждый удар мелкого обломка отдавался противной дрожью в пятках, проходил вибрацией по всему корпусу, заставлял зубы стучать в каком-то бешеном ритме, а по обшивке рассыпалась ледяная крошка, оставляя на металле длинные, сверкающие следы, которые тут же исчезали в темноте, сменяемые новыми и новыми ударами, новыми и новыми опасностями.

Рубашка прилипла к спине от пота, который лил ручьем, несмотря на прохладу в рубке, несмотря на то, что кондиционеры работали на полную мощность, пытаясь охладить перегретые двигатели и измученные тела сидевших внутри людей.

Пот заливал глаза, застилал взор, мешал смотреть, но вытереть его было некогда, совершенно некогда, потому что руки вцепились в штурвал мёртвой хваткой, и любое движение, любое отвлечение могло стоить жизни, могло привести к столкновению, к катастрофе, к неизбежному концу всего, что нам было дорого.

– Зак! Слева! – голос Лин резанул по ушам с такой силой, что я на мгновение оглох, но это было даже хорошо, потому что позволило сконцентрироваться на главном, на том, что сейчас требовалось больше всего – на выживании, на спасении, на продолжении этой безумной гонки со смертью.

Я даже не посмотрел в ту сторону, куда она указывала, потому что в такой ситуации смотреть некогда, нужно просто действовать, реагировать, выполнять команды на автомате, доверяя тому, кто видит больше и лучше, чем ты сам.

Я просто дёрнул штурвал на себя, вкладывая в этот рывок весь свой вес, все свои силы, всё отчаяние, которое накопилось за эти бесконечные минуты погони и смертельной опасности.

Перегрузка вдавила в кресло с такой силой, что перед глазами поплыли круги, в ушах зазвенело, и я на мгновение потерял сознание, провалившись в темноту, но тут же пришел в себя, потому что нельзя было останавливаться, нельзя было сдаваться, пока мы живы, пока корабль держится, пока есть хоть малейший шанс на спасение.

Глыба пронеслась так близко от иллюминатора, что я увидел каждую трещину на её поверхности, каждый выступ, каждую впадину, каждый узор, оставленный миллионами лет блужданий в космосе, и понял, что она была вскрыта чьим-то выстрелом миллионы лет назад, в какой-то древней битве, о которой не помнят даже звёзды.

– Справа! Ещё! – крикнула Лин, и я, не раздумывая, бросил корабль вниз, вкладывая в этот манёвр все силы, всё умение, всё, чему учил меня дед за долгие годы жизни в пустыне.

Рывок вниз был таким резким, что желудок ухнул куда-то в пятки, а внутренности, казалось, перемешались, образовав один большой, болезненный комок, который давил изнутри, не давая дышать, не давая думать, не давая надеяться на спасение.

Краем глаза я заметил, как Диллу, которая так и не успела пристегнуться после своего падения, швырнуло на пульт с такой силой, что она выругалась – длинно, витиевато, на двух языках сразу, но я уже не слушал, потому что всё внимание было сосредоточено на том, что происходило снаружи, на бесконечном потоке камней, которые неслись на нас со всех сторон, не давая ни секунды передышки, ни мгновения покоя.

– Они сзади! – крикнула Лин, и в ее голосе прозвучал страх, смешанный с удивлением. – «Осы»! Они лезут прямо в пояс за нами! Сумасшедшие, они же разобьются!

Я покосился на экран радара, который, несмотря на все помехи, создаваемые астероидами, всё еще показывал обстановку, и увидел две маленькие, хищные точки, которые действительно лезли прямо в пояс, не сбавляя скорости, не пытаясь уйти от опасности, не думая о том, что их ждет внутри этого ада из камня и льда.

– Сами напросились, – прохрипел я, чувствуя, как губы растягиваются в какой-то безумной, хищной улыбке, потому что теперь они были на нашей территории, теперь они играли по нашим правилам, и у них не было того опыта, который был у меня, выросшего в пустыне и привыкшего уворачиваться от любых опасностей с детства.

Первый истребитель попытался повторить мой манёвр, уходя от огромной глыбы, которая выросла прямо перед ним из темноты, но пилот просчитался – то ли скорость была слишком велика, то ли реакция подвела, то ли просто удача отвернулась от него в этот момент, как она часто отворачивается от тех, кто слишком самоуверен и не уважает опасность.

Он влетел прямо в стену обломков, и я видел, как его корабль разваливается на части, как куски металла разлетаются в разные стороны, как вспыхивает топливо, освещая на мгновение весь пояс ярким, неестественным светом, который тут же погас, поглощенный бескрайней темнотой космоса.

Взрыва я не услышал – в вакууме звук не распространяется, это знает каждый ребенок, – но увидел яркую вспышку, которая на миг озарила весь пояс, осветила миллионы камней, заставила их сверкать и переливаться, как драгоценности в лучах далекого солнца.

– Есть! – выдохнул я, чувствуя, как радость победы разливается по груди, но радоваться было некогда, совершенно некогда, потому что второй истребитель оставался на хвосте, и он не собирался сдаваться, не собирался отступать, не собирался давать нам ни малейшего шанса на спасение.

Второму «Осе» повезло ещё меньше, чем первому, хотя, казалось бы, куда уж меньше, когда смерть уже дышит в затылок и каждый манёвр может стать последним.

Он резко ушел вправо, пытаясь развернуться и уйти из пояса, пока не поздно, пока есть возможность спастись, пока цел корабль и работают двигатели, и напоролся на обломок поменьше, но достаточно большой, чтобы нанести серьезные повреждения.

Удар был скользящим, но достаточным для того, чтобы корабль закрутило волчком и понесло вглубь пояса, прямо в объятия более крупных камней, которые ждали его там, как хищники ждут добычу, затаившись в темноте и не выдавая своего присутствия до последнего момента.

Я смотрел, как истребитель исчезает среди астероидов, как вспыхивает последний раз и гаснет, и чувствовал, как внутри поднимается что-то, похожее на жалость, но я задавил это чувство, потому что они хотели убить нас, они гнались за нами, они не оставили нам выбора, и их смерть – это их проблема, а не моя.

Я сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло, как в пустыне Тар-Ксона в самый жаркий полдень, когда второе солнце стоит в зените и воздух плавится от жары, превращая дыхание в пытку, а жизнь – в борьбу за каждый глоток воды.

– Ушли, – выдохнула Лин, и в ее голосе прозвучало такое облегчение, будто она сбросила с плеч тяжеленный груз, который тащила всю свою долгую, очень долгую жизнь. – Ты… ты молодец, Зак. Ты спас нас. Ты сделал невозможное. Я горжусь тобой.

– Я просто хотел жить, – ответил я, пытаясь унять дрожь в руках, которая никак не проходила, несмотря на то, что опасность миновала и мы были в безопасности, насколько вообще можно быть в безопасности в этом безумном мире. – И тебя спасти, Лин. И деда. И всех, кто дорог.

– Ты спас, – повторила она, и в ее голосе прозвучала такая уверенность, такая вера в меня, что у меня на душе стало тепло, несмотря на холод космоса за бортом и усталость, которая навалилась на плечи тяжелым, неподъемным грузом.

Часть 8. Передышка

Мы вылетели из пояса астероидов через час, который показался мне вечностью, хотя на самом деле время тянулось медленно только в моем восприятии, измотанном бешеной гонкой и постоянным страхом смерти, подстерегавшей за каждым камнем, за каждым поворотом, за каждым мгновением этой безумной гонки со смертью.

Я вывел «Серый» на свободную траекторию, включил автопилот и откинулся в кресле, закрыв глаза и чувствуя, как тело наливается свинцовой тяжестью, как мышцы расслабляются, отпуская напряжение, которое держало их в тонусе последние несколько часов, казавшихся вечностью.

– Зак, – тихо позвала Лин, и в ее голосе прозвучала тревога, смешанная с заботой, которая согревала лучше любого одеяла, лучше любого костра, лучше любых слов, которые я слышал в своей жизни.

– М-м-м? – промычал я в ответ, не открывая глаз, потому что сил не было даже на то, чтобы пошевелить веками, не то что говорить или думать о чем-то серьезном.

– Ты как? – спросила она, и в этом коротком вопросе было столько любви, столько участия, столько желания помочь, что у меня сердце сжалось в груди от благодарности к этому существу, которое появилось в моей жизни так неожиданно и стало таким важным за какие-то несколько часов.

– Жив, – ответил я коротко, потому что большего от себя сейчас не мог выжать, даже если бы очень захотел.

– А я? – спросила она, и в ее голосе прозвучала такая детская надежда на то, что я скажу, что она тоже жива, что она тоже важна, что она тоже нужна, что я невольно улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается по груди.

– Ты тоже, – ответил я, открывая глаза и поворачиваясь к контейнеру, который лежал на соседнем кресле, пульсируя ровным, спокойным светом, который успокаивал, убаюкивал, дарил надежду на лучшее. – Ты жива, Лин. И это главное. Остальное приложится.