Виктор Нейро – Курьер с Периферии (страница 11)

– А потом? – спросил я, хотя уже знал, что последует дальше, чувствовал это каждой клеточкой своего тела.

– Потом пришли они, – ответила Лин, и в ее голосе прозвучал такой ужас, такой страх, что у меня кровь застыла в жилах.

– Кто? – спросил я, хотя уже догадывался.

– Не знаю, – прошептала она. – Тёмные. Холодные. Безжалостные. Они всё сломали, Зак. Сад сгорел, превратился в пепел, в пустоту, в ничто. Деревья с серебряными листьями почернели и рассыпались. Цветы погасли. Мальчик исчез. А меня… меня забрали.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и почувствовал, как внутри закипает злость – холодная, лютая злость на тех, кто посмел причинить боль этому маленькому, хрупкому существу, которое сейчас доверилось мне, поверило в меня, полюбило меня.

– Лин, – сказал я, и в моем голосе прозвучала такая решимость, какой я сам от себя не ожидал.

– Да? – отозвалась она, и в ее голосе прозвучало удивление, смешанное с надеждой.

– Мы найдём их, – пообещал я, чувствуя, как слова отдаются эхом в пустой рубке корабля. – Тех, кто это сделал. Тех, кто разрушил твой сад. Тех, кто мучил тебя. Мы найдём их, и они ответят за всё.

– Зачем? – спросила Лин, и в ее голосе прозвучало такое детское недоумение, что у меня сердце разрывалось на части. – Зачем искать их, Зак? Зачем мстить? Разве это вернет мне сад? Разве это вернет мальчика? Разве это изменит что-то?

– Затем, что так не должно быть, – ответил я твердо, потому что Игнат учил меня, что зло должно быть наказано, что справедливость должна восторжествовать, что нельзя оставлять безнаказанными тех, кто причиняет боль невинным. – Не должно быть так, чтобы кто-то разрушал красоту, убивал радость, мучил живых существ и оставался безнаказанным.

– Ты не сможешь, – вздохнула Лин, и в ее голосе прозвучала грусть, смешанная с благодарностью. – Ты один, Зак. Один против целой вселенной, полной зла и жестокости.

– Я не один, – ответил я, поворачиваясь к контейнеру и чувствуя, как тепло его разливается по груди, согревая душу. – Ты со мной, Лин. Мы вместе. А вместе мы сможем всё. Игнат всегда говорил: одна искра не зажжет костра, но тысяча искр сожгут дотла целый лес.

Она молчала долго, очень долго, и я уже начал думать, что она не ответит, что мои слова показались ей слишком наивными, слишком детскими для того, кто прожил миллионы лет и видел столько боли, сколько мне и не снилось.

Потом голос раздался снова – тихий, теплый, полный такой любви, что у меня перехватило дыхание:

– Ты правда так думаешь, Зак? Правда веришь в то, что говоришь? Правда считаешь, что мы можем изменить мир, сделать его лучше, добрее, справедливее?

– Правда, – ответил я, и в этом коротком слове прозвучала вся моя вера, вся моя надежда, вся моя любовь к этому маленькому существу, которое стало частью моей жизни всего несколько часов назад, но уже заняло в ней такое важное место.

– Тогда… тогда хорошо, – сказала Лин, и в ее голосе прозвучало такое облегчение, будто она сбросила с плеч тяжеленный груз, который тащила миллионы лет. – Тогда хорошо, Зак. Потому что я не одна. Потому что ты со мной. Потому что мы вместе.

– Что хорошо? – спросил я, чувствуя, как на душе становится тепло и спокойно.

– Что я не одна, – ответила Лин просто, и в этом коротком предложении было столько счастья, столько благодарности, столько любви, что у меня слезы навернулись на глаза.

Часть 5. Сигнал

Я задремал в кресле, сам не заметив, как веки сомкнулись и сознание провалилось в темноту, где не было ни страха, ни тревоги, ни бесконечных мыслей о будущем, а только покой и тишина, которых так не хватало в последние дни.

Сказались бессонные ночи у постели Игната, когда я каждую минуту ждал, что его дыхание остановится и я останусь один в этом мире, сказался перелет, полный напряжения и неизвестности, сказались разговоры с Лин, которые вымотали меня эмоционально больше, чем любая физическая работа в мастерской.

Мне снился Игнат.

Он стоял в мастерской, молодой, здоровый, с теми руками, которые могли починить всё что угодно – от простого глайдера до сложнейшего гипердвигателя, – и чинил наш старый «Стрекозу», напевая себе под нос какую-то старую песню, которую пел всегда, когда работа ладилась и мысли были в порядке.

Увидел меня, улыбнулся той самой улыбкой, которой улыбался только мне, когда я был маленьким и приносил ему инструменты, путая названия и роняя детали на пол.

– Ты как, внук? – спросил он, и в его голосе прозвучала такая забота, такая любовь, что у меня сердце сжалось в груди от тоски по нему.

– Дед… – прошептал я, боясь, что сон прервется и я потеряю его снова. – Ты… ты как? Тебе лучше? Лекарство помогло?

– Я пока здесь, – ответил он, подходя ближе и кладя руку мне на плечо – тяжелую, теплую, настоящую. – Но торопись, внучок. Время идёт, не ждет никого. Песок не терпит медлительных, сам знаешь.

– Я лечу, – сказал я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. – Уже лечу, дед. Скоро буду. Только довезу груз, получу деньги и сразу вернусь. Ты только держись, слышишь? Держись, пожалуйста.

– Знаю, – кивнул он, и в его глазах мелькнула гордость, которую я так любил в нем. – Знаю, что лечишь, знаю, что спешишь. Я всегда в тебя верил, Зак. С первого дня, как ты родился, как взял тебя на руки, такой маленький, такой беспомощный, но с такими глазами, в которых сразу было видно – не пропадет, выживет, станет человеком.

Он сжал мое плечо сильнее и добавил, понизив голос до заговорщического шепота:

– Береги её, внучок. Ту, что в коробке. Она важнее, чем ты думаешь. Важнее для всех нас, для всей вселенной. Без неё нам не выжить, не победить, не построить новый мир.

– Дед… – начал я, но он не дал мне договорить.

– Просыпайся, – сказал он, и его голос стал отдаляться, таять, исчезать, как исчезает дым над костром в пустыне. – Просыпайся, Зак. Беда рядом. Торопись.

Я открыл глаза.

– Зак! – голос Лин был резким, испуганным, полным такой тревоги, что у меня сердце ушло в пятки. – Зак, просыпайся скорее! Просыпайся, нам грозит опасность!

– Что? Что случилось? – спросил я, мгновенно приходя в себя и хватаясь за штурвал, готовый к любым неожиданностям.

– Сигнал, – ответила Лин, и в ее голосе прозвучал страх, который я никогда раньше не слышал. – Сзади, Зак. Они идут за нами. Я чувствую их – холод, пустоту, желание убивать.

Я посмотрел на радар, и кровь застыла в жилах, когда я увидел две точки, которые приближались к нам с кормы, быстро и неумолимо, как сама смерть.

Класс «Оса» – истребители Имперского флота, быстрые, маневренные, смертоносные. Те самые, которые наводили ужас на всех, кто имел неосторожность пересечься с ними в открытом космосе.

– Твою мать… – выдохнул я, чувствуя, как руки сами тянутся к рычагам управления, а сердце колотится где-то в горле, готовое вырваться наружу от страха.

– Что будем делать? – спросила Лин, и в ее голосе прозвучала такая беспомощность, что у меня внутри всё перевернулось от желания защитить её, спасти, уберечь от любой опасности.

Я включил форсаж, и двигатели «Серого» взвыли, вкладывая все силы в разгон, в попытку уйти от погони, от смерти, от неизбежного.

– Бежать, – ответил я коротко, вдавливая педаль газа в пол и чувствуя, как перегрузка вжимает меня в кресло. – Только бежать, Лин. Больше нам ничего не остается.

Часть 6. Погоня

Я вдавил педаль газа в пол до упора, чувствуя, как старый корабль вздрагивает всем корпусом от неожиданной нагрузки, к которой его двигатели, привыкшие к спокойной, размеренной жизни, явно не были готовы, но другого выхода у нас не было, и «Серый» должен был выдать всё, на что способен, и даже больше, если мы хотели остаться в живых.

«Серый» взвыл, как раненый зверь, которому прижали хвост дверью, и рванул вперёд, вжимая нас в кресла с такой силой, что, казалось, ещё немного – и кости не выдержат, перегрузка сломает позвоночник, раздавит внутренности, превратит нас в лепешку на креслах этого старого, но всё еще живого корабля.

Осы» были быстрее, это факт, с которым не поспоришь. Но у «Серого» было другое преимущество, которое Игнат вбивал в меня с детства: управляемость. Вихревые двигатели «Вихрь-9» на этой старой посудине создавали уникальную реактивную тягу, позволяющую делать сумасшедшие виражи, которые более современным, но жестко запрограммированным на эффективность истребителям были просто не под силу. Им нужно пространство для маневра, а мне – только удача и вера в старую технику.

Они висели на хвосте, как голодные псы, почуявшие добычу, и с каждой секундой расстояние между нами сокращалось, несмотря на все мои попытки выжать из старого корыта максимум скорости, на который оно только было способно.

– Зак! – голос Лин резанул по ушам, как ножом, пробиваясь сквозь вой двигателей и визг перегруженных систем. – Зак, они стреляют! Я чувствую энергию, накопление заряда, прицеливание!

Я даже не оглянулся, потому что в погоне оглядываться нельзя – это закон, который Игнат вбивал в меня с детства, когда мы гоняли на глайдере по пустыне, уходя от песчаных бурь и редких, но опасных хищников, которые иногда появлялись из темноты.

Я просто переключил управление на автопилот, который, к счастью, работал исправно, и бросил корабль вправо, вкладывая в этот манёвр все свои силы, всё умение, всё, чему учил меня дед за восемнадцать лет жизни в пустыне.