Виктор Нечипуренко – Удод о звучащих буквах (страница 10)

Возможно, ключ к этой тайне скрыт в самой природе имени, символа, формы – в тех тонких структурах, которые придают очертания бесформенному. Великий суфийский мистик Ибн Араби учил, что до нашего воплощения в этом мире «мы были Буквами» в предвечном Божественном Знании – потенциальными сущностями, архетипами, ожидающими своего проявления. Имена, Буквы – не есть ли они тот созидательный принцип, Логос, который очерчивает контуры, задает границы, кристаллизует индивидуальность из безбрежного Океана Бытия? Каждое Имя – это уникальный тон вибрации на бесконечной струне Духа, точка фокусировки смысла, определяющая «этость» вещи, ее уникальную суть, отделяя ее от всего «не-этого». Они – божественные артикуляции, придающие миру его сложность и красоту.

И здесь, в этой точке соприкосновения Единого и множественного, возникает мощный образ Глаза. Не случайно в древнем Египте Око Гора, Уаджет, было не просто амулетом, но символом целостности, исцеления, защиты и, что важно, сохранения индивидуальности даже за порогом смерти. Его помещали в гробницу, словно печать, гарантирующую, что душа усопшего не растворится бесследно в безличном хаосе Нуна, но сохранит свое уникальное «я», свою личностную форму. Глаз как орган восприятия, как сама возможность точки зрения – это и есть воплощение принципа индивидуальности, через которое она воспринимает всю вселенную со своей неповторимой перспективы. Каждый из нас смотрит на мир из своей уникальной башни, своим неповторимым взглядом, окрашенным личным опытом, памятью, чувствами. Даже если мир – это единый сад и пруд Лейбница, где в каждой капле воды, в каждом листе отражается бесконечность жизни, то каждая душа, каждое живое существо отражает эту бесконечность по-своему, под своим углом, со своей степенью ясности.

Может ли этот Глаз, этот принцип индивидуального видения, быть связан с идеей отражения как способом проявления Единого во множестве, о которой говорит шиитский философ Хайдар Амули? Он предлагает удивительно точную метафору: Божественное Самораскрытие (таджалли) подобно отражению пламени одной-единственной свечи в бесчисленных зеркалах, расставленных вокруг. Реально лишь само Пламя – Единый Источник Света и Бытия. Отражения же сами по себе, безотносительно к Пламени, суть «абсолютное небытие» (ал-«адам ал-махд). Они обретают свою видимость, свою множественность, свою иллюзию самостоятельности лишь по отношению к отражаемому Пламени, лишь благодаря ему. Не являются ли наши индивидуальные сознания, наши «я», наши души – подобными зеркалами? Каждое «я», каждый «глаз» – это уникальное по форме, чистоте и расположению зеркало, по-своему улавливающее, преломляющее и отражающее Единый Свет, Единое Пламя Божества.

Более того, в древности бытовало мнение, которое разделяли и платоники, и некоторые средневековые мыслители, как Соломон ибн Гвироль, что глаз не просто пассивно воспринимает свет извне, но сам излучает тончайшие лучи, активно встречая и формируя видимый мир. Если принять эту метафору, то наше индивидуальное сознание – не просто холодное, пассивное зеркало. Это зеркало живое, теплое, активное, которое своим собственным внутренним светом – светом нашей уникальной души, нашего опыта, нашей воли – окрашивает и модулирует отражение Единого. Наша индивидуальность тогда – это не только уникальный угол падения и отражения Божественного Света, но и уникальный способ «освещать» мир изнутри, соучаствовать в непрерывном акте творения реальности.

И тогда парадокс Единого и Многого начинает растворяться в более глубоком понимании. Множественность не отменяет Единое, но является способом Его бесконечного самопознания и самовыражения. Индивидуальность – не противоположность Божественному, не ошибка творения, а Его драгоценный лик, Его необходимое отражение в конкретном зеркале времени, пространства и сознания. «Другой есть я», как остро чувствовал Ионеско, не потому, что наши границы полностью стираются в неразличимое ничто, но потому, что и «я», и «другой» – лишь разные грани, разные отражения, разные «буквы» в бесконечном Слове Одного и Того же Света, Одной и Той же Мысли, которая, по Лейбницу, возможно, спит даже в камне. Мы говорим с собой, когда говорим с другим, потому что в глубине каждого «я» эхом звучит голос Единого, диалог Абсолюта с самим Собой через мириады Своих проявлений.

Границы, создаваемые Именами и очерчиваемые взглядом индивидуального Глаза, не являются непроницаемыми стенами тюрьмы. Это скорее тончайшие живые мембраны, позволяющие Единому дышать, проявляться во множестве форм, не теряя при этом Своей целостности. Они создают игру света и тени, неповторимую мелодию каждого индивидуального существования, драму жизни со всеми ее радостями и скорбями. Но за этой игрой, за этой видимой разделенностью всегда ощутимо присутствие безмолвного Источника – того вечного Пламени, без которого не было бы ни одного отражения, того непостижимого Океана Сознания, из которого рождаются все Имена и все миры.

И медитация приводит нас к тихой гавани созерцания: учиться видеть Единое во многом, и многое – как неповторимые лики Единого. Признавать священную реальность своего уникального «я», своего глаза, своего зеркала, своей «буквы» в божественном алфавите, но всегда помнить, что свет, который оно отражает, и сама его способность отражать – исходят из Одного, неиссякаемого Источника. И в этом трепетном узнавании – покой, невыразимая радость и глубинная, неразрывная связь со всем сущим, где каждое существо, от мельчайшего насекомого до сияющей галактики, – это священный и неповторимый способ Бытия говорить о Себе, познавать Себя, любить Себя в бесконечном танце форм. Это тихая симфония, где каждый инструмент играет свою уникальную партию, но все вместе они создают гармоническое единство Единого.

Поэтическое и гениальное всегда наивно

Фридрих Шеллинг в своей «Философии искусства» утверждает, что «поэтическое и гениальное всегда и необходимым образом наивно». На первый взгляд, это высказывание – чистый парадокс. Как может гений, воплощение высшего мастерства, сознания и глубины, быть связан с наивностью – качеством, которое мы обычно приписываем детству, простодушию, даже неведению? Однако для Шеллинга, стремившегося в своей философии примирить дух и природу, конечное и бесконечное, эта «наивность» – не недостаток, а знак подлинности, необходимое условие, позволяющее гению стать проводником Абсолюта, голосом самой Вселенной. Это не наивность незнания, а скорее, наивность сверхзнания – состояние, достигаемое по ту сторону рефлексии.

Что же такое эта шеллинговская наивность? Это не интеллектуальная или опытная скудость. Это – особое качество восприятия, способность видеть мир непосредственно, как бы впервые, освободившись от пелены привычек, условностей и аналитического расчленения. Гений, по Шеллингу, творит подобно природе – органично, спонтанно, из внутренней необходимости, не задаваясь вопросом «зачем?» и не всегда понимая «как?». В этом смысле наивность – это возвращение к состоянию изначальной открытости, когда субъект еще не отделил себя жесткой стеной от объекта, когда мир воспринимается в его целостности. Как заметил Кант, «гений – это талант (природный дар), который дает искусству правило», и это правило исходит не из рассудка, а из самой природы гения.

Поэт или художник, обладающий этой наивностью, не конструирует красоту по заранее заданным лекалам, но позволяет ей проявиться через себя. Он становится «органом природы», по выражению Шеллинга, или, говоря языком Хайдеггера, позволяет истине (aletheia) случиться как несокрытости. Вспомним стихи Гёльдерлина: сложнейшие философские прозрения о судьбе богов и человека облечены в форму, прозрачную и музыкальную, как народная песня. Эта простота – не результат упрощения, а знак того, что поэт достиг точки, где мысль и форма, идея и явление сплавлены воедино, где бесконечное просвечивает сквозь конечное без искажений.

Здесь и кроется главный парадокс. Гениальность, по Шеллингу, не может быть продуктом одной лишь сознательной воли и рефлексии. Чрезмерный самоанализ, постоянная оглядка на правила и теории рискуют иссушить живой источник творчества, превратить искусство в холодную конструкцию. Это трагедия гётевского Фауста, чьё знание становится стеной между ним и полнотой жизни. Наивность же, напротив, освобождает. Она позволяет творить с легкостью и свободой, будто играючи. Шекспир, которого так ценили романтики, создает целые вселенные, населенные живыми, дышащими персонажами, не заботясь (по крайней мере, явно) о системности философских рассуждений. Его герои убедительны именно потому, что их существование не сковано теоретическими рамками.

Однако эта спасительная наивность – не синоним невежества. Шеллинг вовсе не призывает к отказу от мастерства, культуры или глубокого знания. Скорее, речь идет о преодолении знания, о восхождении на тот уровень, где знание перестает быть бременем и становится частью интуитивного видения. Это сродни дзенскому понятию «шуньята» или «ума начинающего» – состояния сознания, которое, пройдя через дисциплину и опыт, возвращается к изначальной пустоте и открытости, но уже на новом витке спирали. Или даосскому принципу у-вэй – действию через недеяние, когда мастер действует в совершенной гармонии с миром, не навязывая ему свою волю. Художник не столько «создает» смысл, сколько позволяет миру говорить через него.