Виктор Нечипуренко – Удод о звучащих буквах (страница 9)

Предостережение Корана «не восхваляйте себя» звучит как напоминание о необходимости постоянной саморефлексии и отказа от гордыни, которая может сопутствовать даже праведным делам. Упоминание о «божественном обмане», с которым могут столкнуться те, кто не достиг совершенства, возможно, указывает на иллюзию самодостаточности, на восприятие своих добрых дел как своей заслуги, а не как дара Божьей милости. Совершенный же человек видит все как исходящее от Бога и ищет убежища от самодовольства.

Размышления о различиях между полами, рождении Иисуса как уникального соединения духовного и телесного, значении суры «Аль-Ихлас» (подчеркивающей абсолютное единство и неподобие Бога) и совершенстве Адама (которое не исключает возможности ошибки) – все эти элементы, вероятно, служат для иллюстрации сложности и многогранности Божественного творения и необходимости смиренного принятия установленного Им порядка, без попыток уравнять несравнимое или постичь непостижимое человеческим разумом.

В конечном итоге, глава 345 призывает к внутреннему путешествию – к познанию себя, к очищению сердца через искренность, к смирению перед Богом и Его тайнами. Истинный халифат – это не внешняя власть, а господство над собственным эго, обретенное через признание своей зависимости от Милости и Мудрости Всевышнего.

* * *

Есть тексты, которые служат не столько источником информации, сколько порогом, приглашением войти в иное измерение мысли и духа. Глава 345 из монументальных «Мекканских откровений» Ибн аль-Араби – именно такой порог. В ней Великий Шейх (Шейх аль-Акбар), с присущей ему глубиной и парадоксальностью, ведет нас к созерцанию предельных вопросов: природы Божественного Суда, границ человеческого и пророческого знания, мимолетности мистического озарения и вечной тайны, окружающей сам Престол (Трон) Божественной Реальности. Это не столько доктринальное изложение, сколько медитация над завесой, отделяющей творение от Творца, и над теми редкими мгновениями, когда эта завеса истончается.

Центральным нервом размышлений Шейха становится День Воскресения и Суд. Но суд этот предстает не как внешний трибунал, а как момент истины, проявления сокровенной сущности человека. Ключевым становится понятие «божественного образа» – той матрицы имен и качеств Всевышнего, по которой, согласно суфийской традиции, сотворен человек. Те немногие, чей образ достиг совершенства, чья внутренняя реальность полностью соответствует Божественным атрибутам Милости, Знания, Прощения, оказываются вне поля вопрошания. Ибо как можно спросить с Того, Кто действует не от себя, но как чистое зеркало Воли? «Бога не спросят о том, что Он делает,» – напоминает Ибн аль-Араби, указывая на высочайшую степень единения, когда человеческое «я» растворяется в Божественном.

Однако для большинства, чей образ замутнен, искажен земными пристрастиями и самостью, Суд неизбежен. И здесь Шейх вводит тонкое различие: будут спрошены не просто слова, но их источник. Если слово рождено не из глубин личного произвола, а является отголоском Божественного веления или вдохновения, оно остается вне суда. Но если оно несет на себе печать эго, пристрастия, своекорыстия – оно становится предметом разбирательства. В этом различении – вся драма человеческой свободы и ответственности в ее суфийском понимании: человек постоянно колеблется между своей тварной ограниченностью и потенциальной божественностью, между действием от себя и действием от Бога.

Особенно поразительным образом Ибн аль-Араби иллюстрирует пределы знания через диалог Бога с пророками в День Суда. На вопрос Всевышнего: «Каков был ваш ответ?» – они, высшие из творений, носители Откровения, смиренно отвечают: «У нас нет знания. Воистину, Ты – Знающий сокровенное». Этот ответ – не признание неведения в том, что они говорили, но в том, как их слова были восприняты в тайниках сердец последователей. Пророк видит внешнее, слышит ответ языка, но лишь Бог проникает в сокровенные намерения души. В этом ответе – квинтэссенция суфийского адаба, благоговейного смирения перед Бесконечным Знанием Творца. Бог спрашивает их не для проверки, утверждает Шейх, а чтобы явить их мудрость и их понимание границ собственного ведения всему собранию. Это урок не только для Судного Дня, но и для каждого мгновения жизни: признание ограниченности своего знания есть начало истинной мудрости.

Эта тема находит свое продолжение в размышлениях о природе мистического опыта. Ибн аль-Араби описывает состояние (халь), когда завеса приподнимается, и мистик видит реальность непосредственно, с Истиной, словно глядя Ее глазами. В такие моменты «зеркало сердца» или «зеркало зрения» отражает мир без искажений, в его подлинной сути. Ничто не скрыто. Но это – именно состояние, вспышка, озарение, а не постоянное положение (макам). Когда видение отступает, мистик возвращается к обычному восприятию, которое, хотя и поддерживается Истиной, уже не является видением с Ней. Он видит мир таким, каким он был в момент откровения, но не может знать, что происходит с ним после. Реальность динамична, текуча, и ее полнота открывается лишь в редкие мгновения Божественного присутствия. В остальное время человек идет по пути, лишь опираясь на свет Истины, но не обладая им полностью.

Символика Трона (Аль-Арш) вносит в текст элемент священной тайны, непостижимости. Ибн аль-Араби задает вопросы, но не дает ответов: тот ли это Трон Милостивого, что объемлет все творение, или особый Трон Судного Дня? Кто те восемь могучих носителей – ангелы или иные силы? Что есть сам Трон – символ власти (царство), место покоя (ложе) или нечто иное? Эта намеренная неопределенность – не признак недостаточности гнозиса, но указание на трансцендентность объекта. Трон – это предел, за которым человеческое разумение умолкает. Как и пророки, отвечающие «У нас нет знания», мистик должен остановиться в благоговении перед Тайной, не пытаясь заключить Бесконечное в рамки конечных определений. Тайна здесь – не проблема, которую нужно решить, а пространство для духовного роста, для смирения и любви к Непостижимому.

Наконец, Шейх возвращается к человеку как микрокосму, образу и подобию Божьему. В этом образе, утверждает он, должны присутствовать все Божественные Имена, включая кажущиеся противоположности: Милость и Строгость, Возвышение и Унижение. Полнота образа требует полноты проявлений. Добро и зло, свет и тень переплетаются в человеческой душе, но основой всего, истоком творения, остается Милосердие (Рахма). Бог дарует Свои имена и качества всем, но каждый принимает их в меру своей готовности, своей внутренней «формы». Отсюда – различия в судьбах, в степени познания, в конечном уделе.

Глава 345 – это глубокая медитация над природой реальности, знания и веры. Ибн аль-Араби не столько дает ответы, сколько намечает контуры Тайны. Он приглашает к смирению, к признанию пределов человеческого разума и к благоговению перед Бесконечным Знанием и Милосердием Всевышнего. Видение Судного Дня и Трона становится здесь не пугающим пророчеством, а зеркалом, в котором отражается как величие Божественного замысла, так и хрупкость человеческого существования на пути к Нему. Это напоминание о том, что истинный путь – это путь сердца, осознающего свое незнание и уповающего лишь на поддержку Истины, вечно ускользающей и вечно манящей.

Размышление о Едином и многом

Есть мгновения, когда завеса привычного мира истончается, и сквозь нее проступает иное знание, иной, почти забытый, опыт бытия. Это чувство, которое драматург Эжен Ионеско описывает с трепетом эйфории и веры, – когда барьеры между существами кажутся иллюзорными, когда мысль, подобно тончайшему эфиру, проникает повсюду, и «другой есть я». В такие просветленные моменты стираются жесткие контуры эго, и мир предстает не как случайное скопление отдельных, изолированных объектов, а как единый, дышащий, пульсирующий организм, пронизанный единым Духом. Это видение Рамакришны: вселенная как дом из воска, где сад, люди, коровы – лишь причудливые, временные формы единой субстанции, оживленные изнутри невидимым Господом. Это интуиция Паскаля, постигающего Бога как бесконечную и неделимую точку, движущуюся с безмерной скоростью, присутствующую в каждом месте одновременно. Это философское прозрение Владимира Соловьева, говорящего о Боге как о всеединой субстанции, абсолютной причине себя (causa sui) и всего сущего (causa omnium), основе и корне бытия всего, что есть. Это древнее, глубинное ощущение имманентности Божественного, сокровенного Единства за оглушительным гомоном Множества.

Но вот волна мистического опыта отступает, и мы вновь оказываемся на берегу привычной реальности, в мире, где «я» остро ощущает свою отдельность от «ты», где каждое существо, каждый камень, каждое дерево обладает своими границами, своей неповторимой формой, своей судьбой. Как примирить это всепроникающее, океаническое Единство с очевидной, порой мучительной, разделенностью нашего повседневного опыта? Как Единый, невидимый Свет, о котором размышляет Ионеско, преломляется в мириадах столь различных граней, видимых фасеточными глазами мухи, или нашими собственными, человеческими глазами, так часто замечающими лишь микрофрагменты реальности, а не целое? Как безграничное Божество становится источником конечного и разнообразного мира?