Виктор Нечипуренко – Удод о звучащих буквах (страница 12)

О поэзии и воображении

У Бориной бабушки был редкий дар – она видела не вещи, а их суть, словно читала невидимые письмена на ткани мира. Заметив однажды, как её внук Боря, юноша с пытливым умом, погрузился в мир стихов, она решила направить его взгляд глубже, чем просто на строки.

«Бора, – начала она тихим голосом, – когда ты позволяешь стихам пробудить твоё воображение, помни: ты входишь в сад, который принадлежит только тебе. Образы, что рождаются в твоей душе, – это цветы, взращённые на твоей собственной почве. Удовольствие, которое ты испытываешь, – это вода из твоего внутреннего источника. Оно подлинное, не заёмное, ибо течёт из самых глубин твоего существа».

Слова бабушки запали Боре в душу, словно семена. Он отправился в лес, ища не столько вдохновения для себя, сколько ответа на вопрос: как рождается это чудо – поэзия? Под сенью вековых сосен, где воздух был густым от аромата смолы и тишины, он увидел Поэта. Тот сидел у журчащего ручья, и его глаза следили за танцем солнечных бликов на воде, а пальцы перебирали невидимые струны слов.

«Мастер, – осмелился спросить Бора, – как ты создаёшь эти миры, что оживают в стихах? Откуда черпаешь образы, что трогают душу?»

Поэт поднял на юношу взгляд, ясный и глубокий, как горное озеро. «Я не создаю миры, – ответил он тихо. – Я лишь плету нити. Одни нити я беру у этого ручья, у шелеста листвы, у пения птиц. Другие – из тайников своей души: из радостей и печалей, из снов и воспоминаний. Я сплетаю их в узор, который кажется мне правдивым. Но, – тут он улыбнулся, – каждый, кто смотрит на этот узор, видит в нём что-то своё. Мои стихи – это мост, перекинутый через поток мгновений. Но река, что течёт под ним, у каждого своя. Радость, которую я чувствую, создавая, – моя. Радость, которую ты находишь, читая, – твоя».

И в этот миг Боря по-настоящему понял слова бабушки. Он осознал: воображение – это не просто зеркало, отражающее чужие миры. Это волшебная призма, которая преломляет свет внешнего мира через глубины внутреннего, рождая уникальные, неповторимые цвета и формы. Поэт даёт лишь карту, но путешествие по ней, открытия и сокровища, найденные в пути, – принадлежат самому путешественнику.

Он вернулся к бабушке, и сердце его было полно тихой радости открытия. Он рассказал ей о встрече с Поэтом и о своём прозрении.

Бабушка слушала внимательно, её глаза светились мудростью и нежностью. «Так ты понял, дитя моё, – промолвила она, когда он закончил. – Воображение – это не просто окно, в которое можно подглядывать за чужой красотой. Это данный тебе ключ и инструмент. Ключ – к самому себе, к бездонным колодцам твоей души. Инструмент – которым ты можешь строить свои собственные миры, сажать свои сады, находить свои источники. И радость от этого созидания, от этого тихого разговора с самим собой через образы и чувства, – самая подлинная и ценная. Ибо её источник – ты сам».

Эхо Первоначала

И бѣ яко сей день… День, когда Гималаи дышали вечностью, а Джомолунгма, седовласая мать вершин, курилась рассветным туманом. Там, в колыбели из камня и плюща, на балконе, парящем над бездной, я, Кайлас (ибо имя мое растворилось в эхе гор), читал безмолвную мантру Сутры Сердца. Пальцы скользили по истертым страницам, но взор устремлялся вдаль, за Грифовый Пик, к Раджагрихе духа, к тому Неведомому Берегу, куда ушли все Будды.

Передо мной, словно карты судьбы, лежали Книги Начал.

Ригведа, распахнутая на гимне творения: «Тьма была: искони сокрытым во тьме Все это было… великою силой Тепла (Тапаса) родилось Единое». Горячий, предвечный Тапас ощущался жаром на коже, а изначальная Тьма (Тамас) – густеющей тенью в углах балкона.

Тора, где первые слова звенели мощью древнего камня: «בּראשִׁ֖ית Берешит… В Начале сотворил Бог…». Звук «Берешит» вибрировал в самом воздухе, раскалывая тишину, обещая порядок из хаоса.

Евангелие от Иоанна, сирийская и греческая вязь рядом: «Ἐν ἀρχῇ ἦν ὁ Λόγος… … Искони было Слово…». Логос. Мелта. Мысль, ставшая Звуком, Звук, ставший Светом.

Тапас. Берешит. Логос. Три ключа к одной двери? Или три двери в разные Бесконечности? Воображение, подстегнутое мантрой и высотой, рванулось из оков плоти.

И вдруг – толчок! Не снаружи, изнутри. Словно мир вывернулся наизнанку.

«как стенка – мяч,

как падение грешника – снова в веру,

меня выталкивает назад.

Меня, который еще горяч!»

Горяч от Тапаса? От поиска? Балкон исчез. Гималаи схлопнулись в точку. Я летел сквозь не пространство, но состояние. Психокосмос, мерцающий неоном мысли, распахнулся передо мной.

Где-то на периферии сознания возникли фантомные образы: седобородый алхимик духа Шульгин, улыбающийся знанием «химической любви» фенилэтиламинов и триптаминов. Не спросить ли его о свободе, сокрытой в молекуле? Рядом – тень Маккенны из туманной Ла-Чорреры, бормочущего о Логосе грибов, о камне философов, растущем во влажной тьме джунглей. В глубине вибрировали ритмы шаманских бубнов – курандерос, хранители древних путей к Изнанке Мира, кивали из теней.

Но ответов не было. Лишь эхо вопросов множилось, сплетаясь в тугой узел… который взорвался.

Взрыв не звука, но чистого смысла. DMT сознания, синтезированный не в реторте, а в горниле поиска, затопил все. Гармин-псилоцибин-ДНК – спираль восхождения, сверхпроводящий кабель к Источнику. Я – больше не Кайлас, не человек. Я – точка зрения, летящая «в зенит, в ультрамарин» бытия.

Внизу? Нет низа, ни верха. Есть только острота моего взора, на которую Галактики нанизываются, как бисер на нить, как куски мяса на шампур вечности. Они вращаются, сталкиваются, рождаются и умирают в едином вдохе-выдохе Космоса.

Черный Огонь – не пламя, но отсутствие света, ставшее активной силой – разгорается в межгалактических пустотах. Это мысль самой Вселенной, мысль до слов, до форм. Она холодна и обжигающа одновременно.

Квазары – сердца молодых миров – вспыхивают и гаснут, словно погремушки в руках невидимого Дитя-Творца, отвлекая от первозданного плача рождения миров. А вспышки сверхновых – бенгальские огни на пиру распада и созидания – вызывают смех. Безумный, беспричинный смех перед лицом непостижимого великолепия и ужаса.

До смеха ли мне? Сущности, стоящей у ткацкого станка реальности?

Слова пульсируют вокруг, обретая плотность:

Берешит! – удар молота Творца по наковальне Пустоты.

БришИт! – арамейское эхо, мягче, но не менее властно.

Ἐν ἀρχῇ (Эн АрхЭ!) – греческая ясность, порядок, принцип.

МелтА! – Слово, живое, вибрирующее, сирийский поток смысла.

ὁ λόγος (хо ЛОгос!) – Разум, Замысел, всепроникающая Мысль.

ТАпас! – Жар творения, аскеза, порождающая сила.

ТАмас! – Изначальная Тьма, инертность, потенциал всего.

Они не спорят. Они есть. Одновременно. Сливаясь и разделяясь, как цвета в калейдоскопе. Какое из них – Первое? Какое – Изначальное?

Мысль бьется, как птица в клетке из звезд: может, вся мудрость, данная человеку – лишь в этом? В умении задать вопрос так остро, так всеобъемлюще, чтобы сама Вселенная на миг замерла, прислушиваясь? Зная при этом, что ответ не придет в словах, понятных разуму. Что ответ – в самом акте вопрошания, в самой открытости Бездне.

И вскyю умудрихся? Зачем я возмнил себя мудрым? Зачем пытался расплести нити, которые должно созерцать?

И тут… сквозь рев квазаров и шепот черного огня, сквозь грохот Берешит и тихий жар Тапаса… раздался смех.

Чистый, как горный родник. Беззаботный, как полет бабочки. Не принадлежащий ни ангелам, ни демонам, ни мне.

Младенец рассмеялся.

Где-то там, в мире, оставленном за гранью взрыва сознания, или здесь, в сердцевине творения – он просто рассмеялся.

Он не задал вопрос. Ему не нужны были ответы. Он был – в Начале, в Середине, в Конце. Его смех был чистым Бытием.

И космос вокруг меня перестал быть хаосом символов. Он стал игрой. Игрой света и тьмы, звука и тишины, жара и холода. И в этой игре не было первого и последнего. Было лишь вечное, сияющее Сейчас.

И я, перестав быть вопросом, стал эхом этого смеха.

Резигнация

Мир умирал. Не катастрофически, не в огне апокалипсиса, а тихо, неумолимо, как песок, сыплющийся сквозь пальцы Вечности. Умирал в каждом вздохе ветра, в каждом увядшем лепестке, в каждом рождении, несущем в себе семя распада. Он умирал во мне.

Я, Аларик Странник, стоял на границе Сада Пепельных Роз. Это не было местом скорби в привычном смысле; скорее, это был архив угасших желаний, библиотека несостоявшихся воль. Воздух здесь был густым от эха последних вздохов и несбывшихся «если бы». Вместо роз на колючих стеблях висели хрупкие кристаллы застывших слез и окаменевшие искры надежд.

«Человек умирает из-за слабости воли своея», – шептал призрак в мантии ученого, Гленвилл из эха веков, его голос был сух, как пергамент. Его полупрозрачный палец указывал на рассыпающуюся статую воина, чья воля не смогла удержать камень от распада.

«Нет!» – возражал другой фантом, суровый, с глазами, видевшими бездну, Шопенгауэр, высеченный из гранита мысли. «Именно из-за воли к жизни! Из-за этого слепого, неутолимого голода, что гонит нас сквозь сон бытия от желания к страданию, от радости к страху!»

Их спор был стар, как само Время, и бесплоден, как пепел под моими ногами. А я… я пришел сюда не спорить. Я пришел учиться умирать.

«Умирает, умирает, мир продолжает умирать, но никто не знает, как умереть», – пел ветер словами Кабира, пронося пыль с разрушенных надгробий забытых богов. «Никто не умирает таким образом, чтобы больше не умереть».