Виктор Наговицын – Шесть дней из жизни дознавателя (страница 29)

Глава 8. Каждому своё

— Привет! Что случилось? — поинтересовался у бывшего жулика старший лейтенант, угостив его сигареткой.

— Здрасти, начальник! — поприветствовал небольшого роста, худощавого телосложения, но с выделяющимися широкими плечами, Халатный, поднеся огонёк от зажигалки дознавателю, чтоб тот прикурил.

Барила Николай Дмитриевич, он же Халатный. Волосы светлые, короткостриженые, но с большой чёлкой. На момент встречи с правой стороны на лице были небольшие свежие царапины. То ли с кем-то подрался, то ли просто по пьяни приобрел ссадины в связи с трением лица об асфальт. Был одет в шорты и футболку, поэтому на левом запястье виднелась татуировка в виде абстракции, какие-то витиеватые линии. Их значение, пожалуй, не знал даже сам Халатный. На безымянном пальце крест, означающий отбытие наказания. Три точки на трёх пальцах у Барилы означали количество лет, отданных заключению. Также на среднем пальце была татуировка: точка с исходящими от неё лучами. В понимании Халатного она означала «один в кругу друзей». На внутренней части руки было вытатуировано слово «КЛЕН», означающее, что он принадлежал к обитателям воспитательной колонии для малолетних преступников. Срок ему дали ещё по малолетству. Самая суровая тюрьма. В таком возрасте просто звериная агрессия. Данная надпись имеет однозначную расшифровку: «Клянусь Легавых Е… Ножом». Что не помешало Халатному иметь общение с сотрудником милиции. Чуть выше кисти был бледный паук. На этом этапе дознаватель, тогда ещё работая с данным гражданином, перестал его спрашивать их смысл.

Начиная вникать в значение татуировок, Габоронов столкнулся с разными трактовками одного и того же. Например, этот паук мог означать преданность делу, либо являться символом вора. Это могла быть отметка наркомана, а если с паутиной, то количество лет, проведённых в заключении. Кто как рассказывал. Конечно, на зоне классифицируют быстро данные художества, а на гражданке допытаться, что всё это означает на самом деле, затруднительно. У Халатного были и другие наколки — весь изрисованный.

Кроме всего прочего, это был, как не странно для одного дня, ровесник Габоронова, тоже тысяча девятьсот восемьдесят третьего года рождения. Как и супруга Десяткина.

— Какое-то утро встречи «выпускников две тыщи» получается! — произнёс дознаватель.

— Не понял, Сергей Владимирович, — удивился такой фразе формальный подопечный.

— Не обращай внимания! Просто у меня интересное субботнее утро выдаётся! Ты чего пришёл? Вижу, звонишь регулярно. Молодец! Скоро человеком станешь! Дисциплина, она, знаешь ли, не только из дурака солдата делает. Того, глядишь, раскрутишься. Я ещё на работу к тебе проситься буду, — давал надежду на правильную и хорошую жизнь Халатному старший лейтенант.

— Я об этом как раз хотел потрещать. Сергей Владимирович, мне бы на зону надо. Есть какой-нибудь нормальный вариант: разбой, грабёж, телесные там, чтоб сесть за нормальную делюгу… — озвучивал цель своего визита Барила.

— Браво, Барила! Я стараюсь спасти его душу, а оно ему не надо, оказывается! Что за ерунда у тебя в голове творится? — не церемонился с бывшим жуликом Габоронов.

— Да, понимаете, начальник, у меня отец всю жизнь сидел, дядька, друзья все. А я вот по малолетке разок и всё. Вроде и людям ничего плохого делать не хочется. Блудняк какой-нибудь мутить тоже не хочу. Вот одну кражу эту замутил спецом. Даже ходить сюда под конец перестал, чтоб больше дали. А Вы выправили так, что всё прошло гладко. Дали мне условку, и что мне теперь с этим делать? А мне уже сесть нормально надо, понимаете, начальник? — спустя столько времени рассказал свои истинные намерения совершённого преступления Барила-Халатный.

— Приплыли! Ты что, серьёзно! Коля, ты совсем, что ли? Чего тебе не живётся нормально! — доброе утро снова удивляло Габоронова.

— Мне надо было Вам сразу это рассказать. Просто Вы ко мне по-человечески отнеслись. Я подумал, и правда: устроюсь на работу, семья там, буду нормально жить, как все. Мне условку дали. Вроде всё нормально, но, понимаете… я сейчас снова решил, что нет, не моё это, — отпирался от «свободы» Барила, от которого попахивало перегаром.

У него первая судимость была погашена, поэтому при возбуждении уголовного дела оснований для задержания Халатного под стражу не было. Позже Габоронов увидел в нём задатки нормального человека, несмотря на внешний вид. Жулик украл видеорегистратор из машины. Поступок, конечно, плохой. Но Габоронова всегда тянуло не только направлять уголовные дела в суд, но и пытаться исправлять преступников.

Дознаватель здраво понимал, что делать из «Халатных» нормальных людей — бесполезное занятие. Разумеется, он не отпускал их или не уводил от ответственности. Но пытался показать им человечность. То, с чем они никогда не сталкивались в своих пьющих семьях. Изначальном знакомстве с милиционерами. Работодателями по выходу из тюрьмы. Габоронов расписал его в лучшем виде, заставил устроиться на официальную работу, собрать положительные характеристики, описал как раскаивающегося, оступившегося человека. Судья не стала его закрывать, поскольку он совершил преступление небольшой тяжести, тоже дала ему шанс.

— Как я люблю эту работу! Ты чего? Зачем тебе это? Какого тебе не живётся нормально? — искренне недоумевал Габоронов.

— Вы не понимаете, начальник. Я рос в такой семье, где мамка всю жизнь ждала папку из тюрьмы. Он с одной «командировки» на другую. Дядька — тоже самое. Они уже все положенцы, а я всё никак. От малолетки до своих двадцати шести я уже застрял на воле. И тут ничего не получилось, и там ещё веса не заимел! Я все порядки там знаю! Как себя вести знаю! Помогите, начальник, а? Не хочу просто выйти на улицу и кому-то зла сделать. Возьму лучше на себя чужую делюгу. Это будет между нами.

— Я с тебя удивляюсь, конечно, Николай Дмитрич! Мне надо с этим переспать! Давай договоримся, я помогу! Но ты сам пока ничего не делай! По идее, такие варианты больше уголовному розыску нужны, чтоб раскрываемость лучше стала. Нам в дознании это постольку- поскольку. Это оперов ответственность за раскрытие. Но я переговорю с нормальными операми. Тебе, кстати, на какой срок? Раз пошло такое дело.

— Мне всё равно, лишь бы делюга нормальная была. Можно и на долго!

— Отчаянный ты! Ну да ладно. Ты меня удивил, конечно, но раз решил — дело твоё! Пока сам ничего не предпринимай. Может в течение месяца что и подберём приличное, хорошо? — пытался оттянуть время старлей, чтоб дать возможность Халатному снова подумать.

— Да, спасибо, начальник. Я в долгу не останусь!

— Барила! Не ломай мою психику! Ты мне ещё бутылку притащи! Слышал, чтоб благодарили, когда менты отмазывают, но чтоб отблагодарили за срок! Ладно! Я тебя прошу, давай пока, как договаривались. Звони мне, как обычно. Иногда буду трубку брать, иногда нет, как условились. Я вижу все твои пропущенные, не переживай. И не потеряй мой телефон, который я тебе дал! — звонки от абонента «Габоронова» производил именно Халатный.

На этой работе Габоронов чувствовал, что начинал в большинстве случаев ненавидеть данный контингент. И по объективным причинам привык им не верить. Отпустишь под подписку кого — забухал, не пришёл. Договорился о встрече — ищи потом. Но Сергей решил рискнуть, так сказать, в последний раз. Чтобы подвести черту. Убедиться окончательно, что в лице Барилы среди преступников все сволочи. Халатный продержался достаточно времени и подавал надежды на «перевоспитание». Очень хотелось помогать некоторым, но практически каждый раз они обманывали. Обещали, что будут являться по первому требованию, что больше не будут вести такой образ жизни, что устроятся на работу, но…

Речь идёт не о вере: отпускать их под подписку или нет, давать им возможность устроиться на работу ради положительного характеризующего материала или оставлять безработными лоботрясами с алкогольной зависимостью, ведущими антиобщественный образ жизни… Это всё вопрос дисциплины и ответственности, которой у них отродясь и не было. Просто отсутствие у них данных качеств не давало возможности верить в то, что люди могут поменяться и исправиться. Габоронов сильно тратил себя, пытаясь разговаривать с жуликами о нормальной жизни, настрое на семью, работу. О простых, казалось бы, вещах. И он уже начал осознавать, что делает это зря и пора бы прекратить это за бесполезностью. С другой стороны, если спасти хоть одного человека, направить его на путь исправления — это уже означает спасти и второго, в отношении которого непременно было бы совершено преступление. Габоронов был на распутье в этом вопросе. Но понял одно: путь к исправлению лежит через дисциплину!

Халатный сам метался: то хотел быть нормальным, то вёл себя как скот. Чтобы окончательно переманить его на светлую сторону, Габоронов отдал ему телефон своей погибшей супруги, после того, как прокатил его в багажнике. Рассказав ему свою историю, закончив словами: «Вот, держи, теперь у тебя два телефона. Один твой, другой этот. Не потеряй его. Заряжай постоянно. Позванивай мне с него. Учись дисциплине. Начни с малого — с ответственности за этот очень дорогой мне телефон. Конечно, ты можешь его потерять, продать, не сберечь, но представь, какой ты сукой станешь, если я навсегда лишусь этой вещи?» Дознаватель показал ему насколько доверяет жулику, чтоб он действительно стал жить нормальной жизнью. Пока действовало: берёг, звонил, учился…