Виктор Муравьёв – Художники тёмного ремесла (страница 4)

Максим припарковался у входа, заглушил двигатель. Вылез.

Внутри пахло хлоркой и казённой тишиной. Коридоры пустые, свет под потолком горит ровно, без мерцания. Регистратура — маленькое окошко в стене, за которым сидела женщина лет пятидесяти в белом халате. Очки на цепочке.

Максим остановился перед окошком.

— Здравствуйте. Я к Егору. Забираю, — сказал он.

Женщина подняла глаза поверх очков.

— Фамилия?

— Моя? — переспросил Максим.

— Егора, — уточнила женщина.

— Сорокин.

Она посмотрела в компьютер, что-то щёлкнула мышкой.

— Пятнадцать тысяч рублей, пожалуйста.

Максим достал карту, протянул в окошко. Женщина провела по терминалу, вернула карту вместе с чеком.

— Подождите в коридоре, — сказала она. — Его сейчас выведут.

Максим отошёл от окошка, прислонился плечом к стене. Коридор был пустым, свет под потолком горел ровно, без мерцания. Где-то далеко хлопнула дверь, послышались шаги.

Через несколько минут дверь с металлической ручкой открылась.

Вышел Егор.

Не тот, которого вчера везли на скорой — с мутными глазами, болтающейся головой и несвязной речью. Другой. Трезвый, спокойный, с лёгкой полуулыбкой на лице. Тёмная толстовка, джинсы, кеды — всё то же, в чём его вчера забрали. Волосы чуть влажные, будто только что из-под душа.

За ним из двери выглянула медсестра — молодая, с усталыми глазами и коротким хвостиком на затылке.

Егор обернулся к ней.

— Спасибо вам, — сказал он. — Вы меня просто спасли. Я теперь буду по ночам заклинания читать, чтобы у вас всё было хорошо.

Медсестра улыбнулась — натянуто, но искренне.

— Вы главное таблетки не бросайте, — ответила она.

— Обижаете, — Егор приложил руку к груди. — Я теперь здоров, как космонавт.

Он протянул руку. Медсестра чуть замешкалась, но пожала — коротко, по-деловому.

— Выписали — и до свидания, — сказала она уже строже, но улыбка осталась.

Егор кивнул и повернулся к Максиму.

— Погнали.

Они вышли на улицу. Егор сел на пассажирское сиденье «копейки», Максим — за руль. Дверь привычно скрипнула. Максим повернул ключ — двигатель чихнул, завёлся.

Они выехали со стоянки и через минуту уже катили по тихой улице мимо частных домов и низких заборов.

Радио не играло — приёмник шипел мёртвым шумом, и Максим его выключил. В салоне стало тихо. Только двигатель мерно гудел где-то под капотом, да изредка постукивала подвеска.

Они проехали светофор, потом второй. Город просыпался — по тротуарам уже шли люди, у ларьков толпились первые покупатели.

Максим посмотрел в зеркало заднего вида, перестроился в левый ряд и сказал негромко, будто продолжая давно начатый разговор:

— Знаешь что?

— Что? — спросил Егор, глядя в окно.

— Про «Спокойной ночи, малыши» слышал историю?

— Ну.

— В феврале семьдесят первого года Хрюша впервые появился в эфире. Но изначально главным героем был не он.

Егор повернул голову.

— Там был Ерошка, — продолжал Максим. — И прямо перед эфиром его кукла сломалась. До выхода в кадр — минуты. Авторы в панике. Нашли на складе какую-то куклу —розового поросёнка. Срочно одели его в костюмчик и пустили в эфир.

— И что сказали зрителям?

— А сказали, что Ерошку наказали за плохое поведение. Злой волшебник Ухтыш превратил его в свинью.

Егор усмехнулся.

— Да кругом обман, — сказал он тихо.

Максим ничего не ответил. Выжал газ, обогнал медленную маршрутку и снова сбросил скорость.

Они свернули на грунтовку, объехал яму, притормозил у железных ворот. Ворота были открыты. За ними — просторный двор, залитый серым бетоном. У крыльца — несколько мотоциклов, накрытых чехлами. Рядом — ни одной машины. Тихо.

Он припарковался у самого входа, заглушил двигатель.

Над дверью висела вывеска. Деревянная, старая, с потрескавшейся краской. На ней был нарисован ангел — не церковный, а какой-то свой: с расправленными крыльями, в кожаной жилетке, с длинными волосами, развевающимися на ветру.

«Беспечный ангел»

Они вылезли из машины и вошли внутрь.

Бар был пуст. Тяжёлый полумрак, промасленный воздух, запах старого дерева и табака. Пол тёмный, дощатый, скрипучий. Столы дубовые, с зазубринами — их не меняли со дня открытия. На стенах — старые фотографии, номерные знаки с разных штатов, выцветшие флаги. За стойкой — высокие табуреты с продавленными кожаными сиденьями.

Днём здесь всегда было тихо. Мотоциклы спали под чехлами во дворе, байкеры разъезжались по своим делам, и бар принадлежал только Вадимычу.

Вадимыч стоял за стойкой — коренастый, седой, с руками в татуировках, которые уже начали расплываться от времени. Увидел вошедших, отложил полотенце, вышел из-за стойки.

— О, приплыли, — сказал он негромко и по очереди обнял каждого. Максима — по-дружески, похлопал по спине. Егора — чуть дольше, будто проверяя, целый ли.

— Давно вас не было, — сказал Вадимыч, отстраняясь.

— Дела, — ответил Егор.

Вадимыч кивнул, не уточняя. Прошёл к дальнему столу у окна, жестом приглашая садиться. Вернулся к стойке, взял бутылку виски и два стакана. Поставил на стол. Не спрашивая, налил обоим на два пальца.

— Если что — я у себя, — сказал он и ушёл за стойку, оставив их одних.

Максим и Егор выпили. Не чокаясь.

Егор поставил стакан, посмотрел на бутылку.

— Перевели? — спросил он.

— Вчера уже, — ответил Максим. — Острухова вечером увезли.

— А охранника? — спросил Егор.

— Того самого? — переспросил Максим. — Пока нет. Но бычок на крыше нашли. Наш.

Егор кивнул, усмехнулся.

— Если мы так чисто подставили одного, — сказал Максим, — то и от неё в любой момент можем избавиться. По той же схеме.