Виктор Молотов – Проклятый Лекарь. Том 5 (страница 9)

И теперь моя задача — мягко подтолкнуть его вперёд.

— Господа, — мой голос прозвучал спокойно и уверенно в напряжённой тишине лаборатории. — Мы можем ждать две недели, пока вырастет культура на анаэробных средах. К тому времени семья Белозерова уже будет писать жалобы из Германии, а состояние пациента ухудшится.

— Но это единственно верный путь! Мы должны дождаться официального подтверждения! — сказал один из ассистентов.

— Да поймите же, — спокойно ответил ему я. — Я только что провел экспресс-микроскопию, и она дала однозначный результат. Ждать еще неделю анализ из лаборатории, который лишь подтвердит то, что мы уже знаем — это не медицина, а преступная халатность. У нас есть все основания начать пробное лечение немедленно.

Я сделал паузу, давая им осмыслить услышанное. Но на лицах у них было явное непонимание.

— Мы можем использовать классический, хоть и редко применяемый в наше время диагностический метод. Протокол прост. Мы… вводим пациенту нагрузочную дозу бензилпенициллина — двадцать миллионов единиц внутривенно капельно. Для подавления возможной сопутствующей анаэробной флоры я бы добавил еще метронидазол. Маркеры успеха объективны и легко измеряемы: через сорок восемь часов мы увидим снижение плотности инфильтрата при пальпации, уменьшение покраснения кожи, а также резкое падение СОЭ и С-реактивного белка в анализе крови, — предложил я.

— А если вы не правы, молодой человек? — жёстко спросил Карпов. — Мы будем лечить саркому антибиотиком, теряя драгоценное время?

Предсказуемая реакция. Страх перед неправильным действием всегда борется со страхом бездействия. Нужно сместить чашу весов в свою пользу.

— Профессор, каков период полувыведения пенициллина? Несколько часов. Какой вред он нанесёт саркоме за это время? Абсолютно никакого. Мы теряем сорок восемь часов. Но спасаем репутацию клиники от скандала с Министерством. Соотношение риска и пользы, на мой взгляд, очевидно.

В лаборатории повисла тишина. Все смотрели то на Карпова, то на Ильюшина. Ассистенты молчали, не смея вставить ни слова.

— Чёрт возьми, Пирогов… — тихо, почти про себя, но так, чтобы все услышали, произнёс Ильюшин, барабаня пальцами по столу. — Ваша теория звучит, конечно, логично. Но как-то неправдоподобно. И нет способа подтвердить её безопасно и быстро. Если вы ошибаетесь, меня… в общем, ничего хорошего со мной не будет.

Страх — плохой советчик. Нужно дать ему другой мотиватор. Амбиции. Тщеславие куда более мощное топливо, чем страх.

— Или, — я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза, — вы войдёте в историю этой клиники как хирург, который обладал мужеством довериться доказательствам, а не слепому протоколу. Врач, который спас человека не только скальпелем, но и умом. Это, доктор, не просто строчка в резюме. Это наследие.

— Да нам дали всего двадцать четыре часа, — воскликнул Ильюшин. — А вы предлагаете потратить сорок восемь на сомнительную теорию⁈

Профессор Карпов, который до этого хмуро молчал, неожиданно громко, по-стариковски, хлопнул себя по колену. И встал, возвышаясь над всеми.

— Дьявол меня раздери! — прогремел он. — А знаете что?

Глава 4

— Мы месяц ходим вокруг этого Белозерова, как коты вокруг горячей каши! — продолжил профессор Карпов. — Риск минимальный, а потенциальная выгода огромна. Савелий, хватит жевать сопли. Я даю добро. Начинайте терапию.

— Я тоже, — неожиданно подал голос один из ассистентов. — Друзы — это серьёзное доказательство. Нас на кафедре учили, что это уникальный признак.

Ильюшин тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу. Он принял решение.

— Ладно. Будь по-вашему, Пирогов. Но я хочу ежечасный мониторинг состояния пациента. И если через сорок восемь часов я не увижу пальпируемого уменьшения инфильтрата — мы немедленно готовим операционную. И вы лично будете ассистировать. Договорились?

— Договорились, — я кивнул. — Готовьте палату интенсивной терапии для введения препарата. И, доктор… готовьтесь удивляться.

Выйдя из лаборатории, я не спешил уходить.

Остановился посреди коридора хирургического отделения, сунув руки в карманы халата. Нужно было осмыслить всю эту ситуацию.

Только что закончился первый акт драмы под названием «Неизлечимый больной».

Консилиум именитых хирургов трясётся от страха. Их страх — это не страх врача перед врачебной ошибкой. Это страх чиновника перед проверкой. Страх бюрократа перед вышестоящим начальством.

Они боятся не того, что пациент останется инвалидом после калечащей операции — удаления половины нижней челюсти и мышц шеи. Они боятся жалоб, проверок из Министерства, потери премий и тёплых мест.

Я вспомнил лицо Ильюшина, когда он говорил про «трибунал» с семьёй пациента.

В его глазах был не профессиональный азарт, а животный ужас перед административной машиной. Для него риск — это не смерть пациента на столе, а строчка в личном деле.

Медицина двадцать первого века, даже в этой гибридной Империи с магией, превратилась в сферу услуг.

В бизнес, где пациент — это клиент, а болезнь — досадное недоразумение, мешающее финансовым потокам.

Клятва Гиппократа? Красивая сказка для первокурсников.

Здесь правят протоколы, страховые компании и страх судебных исков.

Забавно сравнивать их мотивацию с моей. Они боятся потерять премии и тёплые места. Я — собственную жизнь. Моя мотивация, как ни парадоксально, чище.

Выживание. У них же суета, трусость и жадность. Они служат системе. Я же заставляю систему служить мне. Разница фундаментальна.

Впрочем, философия — удел слабых. У меня есть факты.

Актиномикоз — диагноз, в котором я уверен на сто процентов. Лечение предполагает массивные дозы пенициллина — это антибиотик первого выбора для этого возбудителя. Механизм развития болезни ясен, терапия очевидна.

Теперь — расчёт выгоды.

Первое. Через сорок восемь часов уплотнение на шее Белозерова начнёт уменьшаться. Его благодарная семья, спасённая от горя и разорительных трат в Германии, станет источником мощного, концентрированного потока Живы.

Второе. Ильюшин, спасённый от профессионального позора, станет моим вечным должником. Его «золотые руки» теперь в моём полном распоряжении.

Третье. Он без единого вопроса проведёт ювелирную операцию барону Долгорукову, чем обеспечит мне ещё одну порцию Живы и безграничную преданность влиятельного аристократа.

Четвёртое. Сомов и Карпов, спасённые от скандала с Министерством, будут ещё больше убеждены в моей незаменимости. Мой неформальный контроль над «Белым Покровом» станет абсолютным.

План с высоким возвратом инвестиций. Минимальные затраты времени и энергии — максимальный профит в виде Живы, влияния и долговых обязательств. Чистый бизнес.

Как я люблю этот мир.

Я поправил идеально сидящий на мне халат и направился к выходу из хирургического крыла. Пора было вернуться в своё отделение. Представление окончено, пора дожидаться сбора аплодисментов и гонорара.

Терапевтическое отделение встретило меня привычной симфонией звуков и запахов.

Это был упорядоченный хаос, который я постепенно начинал считать своим. В отличие от чужой, напряжённой тишины хирургического крыла, здесь я был на своей территории.

У стойки медсестёр маячила знакомая фигура.

Варвара делала вид, что с глубочайшим интересом изучает историю болезни, но её поза была напряжённой, а взгляд то и дело скользил ко входу в отделение.

Моё некро-зрение подтвердило очевидное: её аура была сфокусированной, хищной, направленной точно на дверной проём. Она охотилась.

Вот же прилипчивая.

При моём появлении Варвара мгновенно оживилась. Карта с громким стуком легла на стойку, она поправила безупречную причёску и направилась ко мне.

Её походка была представлением. Каблуки цокали по линолеуму, отбивая чёткий ритм — сигнал приближения. Юбка-карандаш, чуть короче, чем позволял больничный дресс-код, покачивалась в такт, открывая ровно столько, чтобы привлечь внимание, но не вызвать нареканий.

— Свят! — она подошла вплотную, окутав меня облаком сладковатых духов. Попытка пометить территорию и перебить стерильный запах больницы своим, личным. — Наконец-то! Я тебя весь день ищу. Где ты пропадал?

Я на автомате отметил физиологические маркеры: лёгкое расширение зрачков, чуть учащённое дыхание, едва заметный румянец на скулах.

Признаки симпатической активации нервной системы — реакция «бей или беги», в данном случае — «охоться». Объект находится в состоянии повышенного эмоционального и физиологического возбуждения.

Она ищет носителя власти.

— Привет, Варя. Консультировал в хирургии. Сложный случай, — я сообщил факты. Никаких эмоций.

— О, так ты теперь и хирургов консультируешь? — Варвара игриво улыбнулась, демонстрируя ровные белые зубы. — Растёшь прямо на глазах. Скоро станешь незаменимым во всей больнице. А потом и главврачом, смотри!

Лесть. Самая древняя и самая примитивная форма манипуляции. Она пытается прощупать меня.

Если я соглашусь с её оценкой, то проявлю гордыню. Оптимальный ответ — нейтральная, обесценивающая фраза:

— До главврача мне как до Луны пешком.

— Не скромничай, — она сделала следующий ход, положив руку мне на предплечье. Её пальцы были тёплыми, а большой палец начал медленно поглаживать ткань моего халата. — Все видят, какой ты талантливый. Особенно я.

Переход от вербальной атаки к тактильной.