Виктор Молотов – Проклятый Лекарь. Том 5 (страница 8)

«…Патогномоничный признак — наличие друз серы в гнойном отделяемом…»

— Бинго.

Друзы серы… Поэтичное название для колоний актиномицетов. Хотя под микроскопом они действительно похожи на скопления микроскопических солнц, с лучами, расходящимися от центра.

Что ж, материал для доклада был готов. Теперь осталось лишь эффектно представить консилиуму их же собственное невежество, завёрнутое в обложку их же собственных учебников. И получить свою награду.

Ильюшин ждал от меня лабораторно подтверждённый диагноз к десяти утра. Я дам ему больше. Покажу ему истину в реальном времени, превратив его коллег из скептиков в свидетелей моего триумфа.

План был прост и элегантен.

Первым делом я направился в процедурный кабинет хирургического отделения. Это было царство старшей медсестры, Клавдии.

Здесь всё лежало на своих местах, и любое нарушение порядка каралось её ледяным взглядом.

— Сестра Клавдия, — обратился я к ней. — Мне нужен стерильный набор для забора материала и несколько предметных стёкол.

Она удивлённо подняла брови, отрываясь от раскладывания стерильных салфеток.

— Доктор Пирогов? — в её голосе было неприкрытое недоверие. — А разве пациент Белозеров не под наблюдением доктора Ильюшина?

Прямой приказ не сработает. Она подчиняется только своим. Значит, нужно использовать их же авторитет против неё. Маленькая ложь — эффективный инструмент для смазки бюрократического механизма.

— Именно поэтому мне и нужны материалы, — я включил «режим обаятельного молодого доктора, который безмерно уважает опыт старших коллег», и слегка улыбнулся. — Консультация по личной просьбе Савелия Тимуровича.

— Ах, ну раз Савелий Тимурович просил… — авторитет Ильюшина сработал как волшебное слово. Её недоверие сменилось деловой суетой. Через минуту у меня в руках был стерильный лоток со всем необходимым.

Через пять минут я вошёл в палату Белозерова.

Атмосфера внутри была напряжённой, как в операционной перед первым разрезом.

Целый консилиум собрался…. Ильюшин, бледный и уставший, стоял у кровати. Рядом с ним — два его ассистента. И во главе этой группы, в кресле, сидел седовласый, грузный мужчина с лицом человека, который не привык, чтобы ему перечили.

Профессор Карпов, заведующий всем хирургическим отделением. Воплощение старой хирургической школы.

Что они здесь все забыли?

Моё появление стало эффектом вторжения. Я вошёл без стука, в самый разгар их обсуждения. Все разговоры мгновенно оборвались. Все пары глаз уставились на меня.

— Пирогов? — Ильюшин удивлённо посмотрел на меня. — Что вы здесь делаете? Мы как раз обсуждали план операции.

Вот и ответ.

— Что происходит? — возмутился профессор Карпов, его густые брови сошлись на переносице. — Молодой человек, вы кто вообще такой?

Заведующий. Главный хирург. Старый лев, чью территорию я только что нарушил. Тем лучше. Чем выше статус свидетелей, тем громче будет мой успех.

— Доктор Пирогов, терапевтическое отделение, — представился я спокойно, без тени подобострастия, уже натягивая перчатки. — Я здесь по приглашению доктора Ильюшина для уточнения диагноза.

Этой фразой я элегантно переложил ответственность за моё появление на Ильюшина, заставив его смущённо кашлянуть. Не отвечая на дальнейшие вопросы, я подошёл к пациенту.

— Михаил Степанович, сейчас будет немного неприятно. Потерпите минуту.

Я полностью игнорировал нарастающее возмущение хирургов. Аккуратно, с выверенной точностью я надавил на уплотнение рядом со свищом.

Капля гноя с уже знакомыми мне жёлтыми крупинками появилась на поверхности. Я быстро собрал материал на предметное стекло, сделал тонкий мазок и накрыл его вторым стеклом. Каждое моё движение было медленным и демонстративным.

— Он что, гной собирает? — прошептал один из ассистентов своему коллеге так громко, чтобы все услышали. — Когда речь идет о саркоме? Это же уровень фельдшера!

Карпов снисходительно хмыкнул, соглашаясь с оценкой.

Я закончил процедуру, игнорируя их комментарии. Выпрямился и взял предметное стекло. Я держал тонкое стёклышко не как образец, а как неопровержимую улику. Как ключ, который откроет запертую дверь их заблуждений.

— Профессор Карпов, доктор Ильюшин, господа, — мой голос прозвучал ровно и властно. — Прошу вас проследовать за мной в экспресс-лабораторию. Демонстрация займёт не более пятнадцати минут.

Представление началось. Сейчас они полны скепсиса и высокомерия. Но это ненадолго.

Лаборатория клинической микроскопии находилась этажом ниже.

Наша процессия из пяти врачей во главе со мной выглядела довольно необычно.

Это было похоже на сопровождение еретика на суд инквизиции, только в обратном порядке. Я вёл инквизиторов, чтобы показать им чудо, которое разрушит их веру.

Лаборатория встретила нас тишиной и резким запахом реактивов — спирта, формалина и чего-то ещё, неуловимо химического. Тихо гудели центрифуги.

Я сел за лабораторный микроскоп.

Не торопясь, я протёр предметные стёкла куском чистой замши, капнул на препарат каплю метиленового синего — самого простого, базового красителя, что должно было подчеркнуть элементарность упущенного ими решения — и накрыл тонким покровным стеклом.

Я не суетился.

Каждое движение было медленным, точным, уверенным. Создавал напряжение, давая их скепсису вырасти до максимума, чтобы падение было сокрушительнее. Настроив фокус, я отодвинулся.

— Прошу, доктор Ильюшин. Взгляните, — попросил я.

Он подошёл к микроскопу с выражением лица человека, который делает одолжение. Скептически наклонился к окулярам.

И замер.

Его плечи напряглись. Он инстинктивно потянулся к ручке тонкой фокусировки, подкрутил её, не веря своим глазам. Его дыхание замерло.

— Это… это артефакты… нет… Этого не может быть…

— Что там? — нетерпеливо спросил Карпов, его голос гремел в тишине лаборатории.

— Друзы, — прошептал Ильюшин, не отрываясь от окуляров. Его голос был полон шока. — Настоящие друзы актиномицетов.

Вот он. Момент, когда догма трещит по швам. Когда хирург, привыкший доверять скальпелю и КТ, видит истину в капле гноя. Это шок для его системы мира.

— Дайте посмотреть! — Карпов грубо отстранил его и припал к микроскопу.

Затем в окуляры по очереди заглянули оба ассистента. На их лицах было одно и то же выражение — растерянность, переходящая в недоверие.

Под увеличением были отчётливо видны характерные лучистые колонии — микроскопические солнца с фиолетовыми нитями мицелия, расходящиеся от плотного центра.

Картинка из учебника.

Я ждал, пока все посмотрят. Я дал их шоку настояться. И только потом начал говорить. Мой тон был спокойным, почти дидактическим, как у лектора, объясняющего студентам прописную истину.

— То, что вы видите, господа, — это друзы. Колонии бактерий Актиномицес израэли. Диагноз — цервико-фациальный актиномикоз, инфильтративно-абсцедирующая форма. Это не рак. Это редкая, но хорошо описанная хроническая инфекция, которая идеально имитирует саркому, за что и получила в старых учебниках название «болезнь-обезьяна».

— Но как⁈ — прогремел Карпов. — Мы делали четыре биопсии! Четыре! Наши лучшие гистологи смотрели материал!

Последний рубеж обороны — апелляция к авторитету и прошлым действиям. Классическая ошибка. Они ищут оправдание своему невежеству, а не причину своей слепоты.

— Профессор, — мой голос был спокойным и уничтожающе вежливым, — представьте, что вы ищете одну-единственную птицу в огромном лесу, глядя в замочную скважину. Вы можете сделать четыре попытки и ничего не увидеть. Актиномицеты располагаются очагово, в центре абсцессов. Ваша биопсийная игла четыре раза брала окружающую фиброзную ткань, но не попала в сами колонии. Это простая статистическая погрешность. Плюс без специальной окраски по Граму или серебрения по Гомори-Грокотту тонкие нити мицелия легко принять за фибриновые волокна.

Ильюшин оторвался от микроскопа. Его лицо было бледным.

Он стоял на распутье. С одной стороны — неопровержимое доказательство, которое он видел своими глазами.

С другой — план калечащей операции, одобренный консилиумом и заведующим. Выбрать первое — значит признать свою и всеобщую некомпетентность.

Выбрать второе — значит сознательно пойти против истины.

— Друзы… они действительно похожи, — проговорил он. — Но, Пирогов, поймите! Вы предлагаете отменить радикальную, жизнеспасающую, как мы думали, операцию и лечить предполагаемый рак… пенициллином? На основании одного мазка, который вы сделали за пять минут? Для всего врачебного сообщества, для любой комиссии это звучит безумно! Это врачебная ошибка, за которую нас лишат лицензии!

Он называет это безумием. И он прав. С его точки зрения, это и есть безумие. Это шаг с твёрдой почвы хирургических протоколов в область интуитивной диагностики, подкреплённой одним-единственным фактом.