Виктор Молотов – Хранитель Замка. Том 2 (страница 7)
— Мой век умер бы от зависти, — заключила графиня и посмотрела на телефон Альбины с новым уважением.
Мартин тем временем нашёл в кухне себе занятие. Садовник завис над фикусом, приехавшим вчера вместе с коробками Альбины, и изучал его с обстоятельностью врача на обходе, листок за листком.
— Залит, — вынес он вердикт. — И горшок мал. И стоит дурно — ему бы к южному окну. Отдашь мне его на лето в сад, барышня, верну другим растением.
— А вы его точно вернёте? — Альбина покосилась с подозрением хозяйки. — Обычным? Не зачарованным?
Мартин пожал плечами с видом человека, которому задали странный вопрос.
— Зачарованным он будет лучше расти.
Первое живое растение в этом доме за десятилетия нашло себе персонального врача быстрее, чем распаковались коробки его хозяйки.
Я допил кофе и оглядел кухню. Холодильник Альбины, перевезённый вчера вместе с коробками и фикусом, встал в угол так ладно, будто стоял тут всегда, и урчал в тон общему разговору.
«Отмечаю появление конкурента, — Тихон обнюхал белую дверцу ещё вечером и теперь поглядывал на неё с подозрением. — Холодная кладовая на ножках. Начальник, уточни, входит ли её содержимое в мой паёк».
— Не входит.
«Тогда пусть не урчит на моей территории так самодовольно».
— Виктор Александрович, — Альбина отставила чашку, и по её лицу пробежала тень. — Я вот что вспомнила. Ночью в соседней комнате что-то было. Ну, не в вашей соседней, с другой стороны. Звуки такие… не шаги, но и не стук. Будто кто-то вещи передвигает, медленно. Я сначала подумала — показалось, а оно потом ещё раз.
— Когда это было?
— Часа в три, наверное. Я на часы не смотрела, я одеяло на голову натянула.
— Испугалась?
— Не очень, — она подумала и уточнила честно: — Средне. Контур же есть. Я знала, что ко мне не войдёт.
Контур и правда держал. Но гость, которого контур не пускал в две комнаты, свободно ходил по остальным сорока, и ночная возня за стеной у новой жительницы мне не нравилась заранее, до всякого осмотра.
— Замок магический, — сказал я. — Тут даже Рамштайн сам играет. Но посмотреть посмотрим.
Дверь была прикрыта, как я её и оставлял. Я толкнул створку и вошёл, Альбина за мной, личный состав просочился следом сквозь стену.
На первый взгляд комната стояла нетронутой. Чехлы на местах, комод у стены, занавешенное окно цедило серый утренний свет.
Пыль на полу лежала ровно, без единого следа. Тот, кто ходил здесь ночью и двигал вещи, ног не имел, и это сужало список подозреваемых до одного пункта.
Но при тщательном осмотре вскрылись детали.
Рамка с фотографией стояла иначе. Я ставил её лицом к двери, чтобы женщина на снимке смотрела на входящего. Теперь рамка была развёрнута к окну. Картонный домик рядом не пострадал: ни вмятины, ни следа.
А потом я сделал два шага вглубь комнаты, и Система ударила красным.
Поперёк потолка во всю ширину вспыхнула алая полоса разметки, и в ту же долю секунды над головой затрещало.
Тело сработало раньше мысли. Я развернулся, сгрёб Альбину в охапку и рванул назад, к двери, снося плечом дверной косяк.
Сзади ухнуло.
Перекрытие сложилось внутрь одним куском: балки, доски, вековая засыпка — всё это рухнуло на то место, где мы стояли, подняв серую стену пыли до уцелевших стропил. Пол дрогнул. По коридору прокатился гул, где-то внизу отозвались стёкла.
Мы стояли в дверном проёме, я держал Альбину за плечи, и оба мы дышали так, будто пробежали от ворот до башни.
По коридору простучали лапы, и в проём между наших ног просунулся Тихон. Кот оглядел завал, пыль, пролом в потолке и сел.
«Докладываю, — сказал он ровно. — Потолки в этом доме падать не должны. Это моя официальная позиция, начальник, занеси куда следует. И второе, по ночной смене: гнилью тянуло. Слабо, из-за стен, часа в три. Я поднял шерсть и усилил пост у твоей двери, потому что мой пост — твоя дверь, а не весь коридор. Караул не оставляют ради шорохов, этому даже меня учить не надо».
Упрекнуть его было не в чем: кот нёс службу по уставу, который писал я сам, одной строкой про дверь. Ведомость пополнилась пунктом о расширении зоны патруля, и пункт этот, я знал заранее, обойдётся мне в третью надбавку к пайку.
— Целая? — спросил я.
— Ц-целая, — она кивнула, не отрывая глаз от завала. Заикание Мишки оказалось заразным. — Виктор Александрович, я же там… я же прямо там стояла.
— Знаю…
Пыль оседала. Сквозь неё проступала комната: груда перекрытия в центре, чехлы под слоем трухи, и комод у стены, нетронутый, с рамкой и картонным домиком, на который не упало ни щепки.
Я запросил Систему, и ответ пришёл коротким блоком.
Проверять предстояло всё: над моей комнатой, над комнатой Альбины, над кухней. Если гость сгноил одно перекрытие, ничто не мешало ему готовить второе, и жить под непроверенными потолками я никому в этом доме больше не позволю.
Через пролом было видно пространство помещения сверху, и оттуда, с торцов рухнувших балок, на меня смотрела знакомая труха. Балки сгноили точечно, изнутри, в несущих сечениях, ровно настолько, чтобы перекрытие держало собственный вес и складывалось под первым же шагом. Работа заняла не одну ночь.
И рассчитана она была не на меня.
Моё тело гостю требовалось живым и целым — из-под плиты тела не возвращают. Ловушку ставили в комнате, куда легко привлечь нового жильца: странные звуки за стеной, любопытство, шаг, второй. Ловили того, кто войдёт следом за мной. Или вместо меня.
Рамку он развернул к окну не сентиментальности ради. Он знал, что я замечу. Знал, что пойду смотреть. Память о матери этот человек использовал как приманку, и вот это сказало мне о нём больше, чем вся гниль на всех балках.
— Ах ты ж тать подкопная! — Конрад висел над проломом и высказывался на языке осадных работ. — Подрубить перекрытие над жилой клетью! Так даже при штурмах не делали, за такое вешали на первом зубце!
— Мёртвый мёртвого убить не может, — ровно сказал подошедший на шум Мартин. Он один не смотрел на завал: садовник смотрел на меня. — Ты его не достанешь, хранитель. И он это знает. Действовать надо другими способами.
— Какими⁈ — я не заметил, как повысил голос. Точнее, заметил только по тому, как вздрогнула Альбина. — Какими способами, Мартин? Он ходит по моему дому ночами. Он гноит балки над комнатами, где спят живые люди. Сегодня утром здесь могла лежать Альбина. Какими?
Мартин выдержал мой взгляд и пожал плечами.
— Он должен сам, — сказал садовник. — Отпустить. И принять решение. Иначе никак, такова воля бытия.
— Отпустить, — повторил я тише. Злость выходила из меня толчками, как воздух из пробитой камеры. — Он ставит капканы на моих людей, а я должен ждать, пока он отпустит.
— Есть способ проще, — Конрад опустил руку на рукоять. — Засада. Он ходит к рамке, значит, придёт снова. Я накоплю на материализацию, встану за дверью, и когда эта тать подкопная явится…
— Стоп, — сказал я.
Рыцарь осёкся. Я обвёл взглядом личный состав и Альбину, и договорил ровно, взвешивая каждое слово:
— Он слышит нас. Сейчас, в эту минуту, возможно, из этой самой стены. Всё, что мы решим вслух, он узнает первым, раньше, чем мы двинемся с места. Поэтому планов здесь не обсуждаем. Никаких. Никогда.
Стало тихо.
— Хм, — Генрих Карлович хмыкнул в нос, и бакенбарды его шевельнулись. — Позвольте заметить неувязку. Если мёртвый мёртвого достать не может, то как же тогда изгонял смотритель?
Так он предложил другой план и заодно намекнул, что идея Конрада бесполезна.
— Это надо спросить у него, — садовник развёл руками.
Пауза вышла долгой. Спрашивать было не у кого.
— Кто может знать, где он? — спросил я. — Думайте. Вы жили с ним под одной крышей.
Призраки переглянулись. Конрад качнул шлемом, Генрих Карлович развёл руками с видом следователя, у которого дело без единой зацепки.
— Нотариус, — вдруг сказала Эльза.
Я повернулся к ней.
— Вайс. Альберт Оттович, — графиня держала чашку у груди, вспоминая. — Когда Лев подписывал завещание, нотариус приезжал сюда, в замок. И я видела, как они говорили со смотрителем. Долго, во дворе, вдвоём. О чём — не слышала, но расстались они как люди, знакомые не первый год.