Виктор Молотов – Хранитель Замка. Том 2 (страница 12)

— Людей без дара. Их много, их не жалко, и учить их не надо. Одарённый стоит годы подготовки, а человека с копьём или современным оружием можно подготовить за две недели. Об этом не принято говорить вслух. Но считать умеют все.

Альбина кивнула.

— Везде тогда ездили комиссии, — продолжал Конрад. — Собирали мужчин. Добрались и сюда. В замке тогда шёл большой ремонт, восточное крыло стояло в лесах, каменщики работали в три смены. Ефим услышал во дворе чужие голоса и понял, зачем приехали.

— И спрятался, — сказал я.

— В эту нишу. Он забрался внутрь и завалил лаз досками изнутри — так, чтобы его видно не было. Никому не сказал ни слова. Он умел быть незаметным, я говорил, несмотря на свои габариты.

— А каменщики заложили проём за это время.

— В тот же день. Работали быстро, хозяева торопили к холодам.

Я посмотрел на срез кладки, который сам только что разобрал. Шов был жирный, положенный в спешке. Полтора века назад кто-то гнал план к холодам, и от этой спешки в стене остался человек.

— Он рассчитывал выбраться, — сказал Конрад. — Думал, раствор сырой, за ночь не встанет, надавит плечом и выйдет. Он был парень крупный, сила имелась.

— Раствор встал, — догадался я.

— Намертво.

Я мысленно прошёлся по цифрам. Известковый раствор набирает крепость неделями, и в обычном месте парень выдавил бы свежую кладку локтем. Такое быстрое схватывание означало либо сквозняк в пустотах, либо магию. Про фон этого замка я знал достаточно, чтобы второй вариант поставить первым.

— А габариты сыграли против него, — закончил Конрад. — В плечах он был шире лаза, который себе оставил. Развернуться в нише и бить ногами он тоже не смог.

— А мать? — спросила Альбина совсем тихо.

— Искала. Всю осень ходила по дворам, расспрашивала. — Конрад помолчал. — В замке решили, что парень сбежал от комиссии в город, ей так и передали. Она поверила, потому что иначе было никак. После войны уехала к сестре, и больше её здесь не видели.

Альбина отвернулась и какое-то время очень внимательно изучала кладку.

— Глупая смерть, — сказала она наконец.

— Нелепая, — поправил рыцарь. — Глупых смертей я повидал достаточно, барышня. Эта была именно нелепая. Разница есть.

Я задал вопрос, который висел у меня на языке с середины рассказа.

— Вы знали. Все вы. Почему за полтора века никто не сказал ни одному хозяину? Стену вскрыли бы за вечер, вы это видели сегодня сами.

Конрад ответил после паузы.

— Он просил молчать. Когда всё случилось и он поднялся уже с той стороны, он взял с нас слово. Слово было дано, мастер. Моё в том числе.

— Мы его слышали, — добавил рыцарь тише. — Оттуда. Два дня. Разобрать кладку никто из нас не может, руки мёртвых не для камня. Живых в том крыле не было, ремонт как раз закончили.

Я сосчитал до десяти.

Помогло не сразу, и я досчитал до пятнадцати. Потом вернул себя к работе: кости в нише, персонал в сборе. Задача передо мной стояла конкретная, а с прошлым я разберусь по мере поступления.

— А ведь я его помню! — Генрих Карлович вскинул палец, и бакенбарды его встопорщились. — Точно, помню! Был у этого мальчика явный талант передразнивать птиц. Иволгу давал так, что садовые пересвистывались с ним по часу.

— И не только птиц, — заметила Эльза. — Людей тоже, я сама слышала. Однажды он ответил садовнику голосом экономки, и бедняга неделю обходил её десятой дорогой.

— Подождите. — Я поднял руку. — Пока что я от него слышал только смех.

— Я тоже, — сказала Альбина.

Она подошла к проёму, наклонилась и заглянула внутрь.

— Ефим? — позвала она. — Может быть, ты выйдешь?

Ниша молчала. Пыль оседала в луче прожектора, и больше не происходило ничего.

Альбина подождала, выпрямилась и посмотрела на меня.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда порядок такой. Сначала мы его похороним. По-человечески, в земле, а не в стене. Остальное потом.

Вторую причину я вслух не называл. Столетние останки на объекте означали протокол Магбеза и печати на воротах на недели две. Расследование смерти вековой давности требовалось мне сейчас в последнюю очередь, а Дрозду только дай повод пройтись по замку ещё раз.

— Позвольте мне, — Генрих Карлович вплыл в нишу целиком и пошёл вдоль стен на манер описи. — Раз уж хороним, то хороним полностью. Фаланга, левее вашей руки, под крошкой. Ещё одна у стенки. И пуговицу — она ему тоже принадлежала — кладите к остальному.

Дотошность полицмейстера впервые за ночь работала на общее дело. Он проверил нишу трижды и вынес заключение: чисто.

Я принёс из хозяйственного крыла дощатый ящик и чистую ветошь. Мы с Альбиной переложили останки по одному, без спешки. Работали молча. Помощница закусила губу и ни разу не отвернулась.

Ящик я закрыл крышкой и поднял на руки. Весил он до обидного мало.

Крупный был парень, широкий в плечах. От всей этой ширины за сто лет осталось меньше, чем от мешка извести.

Сад начинался за южной стеной и таковым назывался только по старой памяти.

Яблони стояли чёрные, в сухих ветках по самую макушку. Крапива держала оборону по пояс. Дорожки угадывались только по бордюрному камню, который кое-где ещё выглядывал из дёрна. Живой здесь выглядела одна липа, старая, в три обхвата, с кроной на полнеба.

Прожектор со двора сюда не доставал, и Альбина шла впереди с фонарём.

— Нам бы нанять мага по растениям, — сказала она, отводя крапиву носком ботинка. — Чтобы тут всё в порядок привести. Есть же специализация, я читала.

— Займёшься этим завтра. Сегодня отдаём почести.

Место я выбрал под липой, с южной стороны, где корни расходились широко и земля между ними лежала ровная. Лопату я принёс вместе с ящиком.

Копал сам. Альбина предлагала сменить, я мотнул головой. Работа была из тех, которые не делят.

Земля шла тяжело, с корешками. Я вывел яму в полный штык глубиной, подровнял стенки и оглянулся.

У соседней яблони проявился Мартин. Он поднялся из земли без звука, встал у края и больше не двигался. Хотя на погребение его никто не звал.

Я кивнул ему. Палач кивнул в ответ.

Обитатель, который веками обходил стороной всё официальное и любую перекличку, сам явился проводить мальчишку с кухни. Про Ефима это говорило больше любых рассказов.

Эльза, Конрад и Генрих Карлович встали полукругом с другой стороны ямы. Альбина держала фонарь у меня над плечом, лучом вниз.

Я опустил ящик, взялся за лопату и остановился.

Хоронить мне доводилось, а вот проводить кого-то главным по этой земле выпало впервые. Порядка я не знал и спросил прямо:

— Есть какие-то правила? Слова?

— Есть старый порядок, — Генрих Карлович сложил руки за спиной. — Его держались здесь до всяких новых мод, я застал. Умершего на чужой земле провожает хозяин этой земли — словом и силой. Хозяин кладёт ладонь на землю и отдаёт ей каплю своего дара, любую, какая есть. Земля запоминает, и умерший перестаёт числиться на ней чужим. Это называлось благословением хозяина.

— Я видела такое однажды, — сказала Эльза негромко. — Очень давно. Это правильный порядок, Виктор.

Дар у меня имелся, и к случаю он подходил.

Я засыпал яму, сформировал невысокий холмик, снял перчатку и положил ладонь на свежую землю.

Знакомое усилие нашлось сразу, то самое, которым я держал каналы и вытягивал штукатурку. Я направил его вниз, в грунт, сколько было. «Укрепление» ушло из ладони толчком.

Земля под пальцами осела и уплотнилась. Холмик перестал быть рыхлым за один вдох, схватился плотно, по-хозяйски.

Формулу мне никто не подсказывал, и я собрал её из того, чем пользуюсь каждый день.

— Лежи спокойно, Ефим, — сказал я. — Это твоя земля. Хозяин подтверждает.

Земля дрогнула.

Один толчок прошёл от сада до стен. Кладка отозвалась низким гулом, прошедшим по периметру, — и стихла. В день своего пробуждения замок тряхнуло сильнее, но и этого хватило: Альбина ухватилась за мой рукав, а с липы посыпалась сухая листва.