Виктор Молотов – Друид. Том 8. Зимние травы (страница 2)

Синицы Ярины прибыли первыми, десятка полтора, и уже хозяйничали в рябине.

У соснового угла обнаружился Леонид. Теневик замер под самой смолистой сосной, прикрыв глаза, и на моё появление отозвался, не поворачиваясь.

– Барин, я тут это... По расписанию.

– В расписании тебя нет.

– Так я вне расписания по расписанию, – объяснил он с достоинством. – Через день, после караула. Варвара дозволила и записала. У вас теперь, барин, не санаторий, а рай с журналом учёта.

Спорить с этим определением я не стал, тем более что шёл не к нему.

В изоляторе пахло солью и сосной, но слабо: из одиннадцати коек застеленной оставалась одна. Гордей Лукич сидел одетый, с котомкой на коленях, торжественный, и при виде нас с Лизой поднялся во весь рост.

– Ну, барин, Елизавета Павловна, – объявил он. – Готов к досмотру. Всю ночь не спал: боялся, что звёздочки обратно высыпят назло.

– Сядьте, Гордей Лукич, и рукава закатайте, – Лиза уже доставала часы.

Осмотр мы вели вдвоём по всей форме, и за месяц этот порядок отточился до мелочей.

– Кожа чистая, – диктовала Лиза, ведя пальцами по его предплечью. – Звёздочек нет ни на руках, ни на груди, ни под коленями. Дыхание ровное, свиста нет ни на вдохе, ни на выдохе. Пульс... – она пустила секундную стрелку и подняла ладонь, требуя тишины, и Гордей замер, не дыша. – Дышите, Гордей Лукич, дышите, вы мне живой нужен. Пульс семьдесят два, наполнение доброе.

– Это что же значит? – не выдержал старик.

– Это значит – не мешайте считать, – строго сказала Лиза, и я сразу понял по её голосу: итог она уже знала.

Я шёл следом за ней своим путём. Ладонь на грудь, чутьё вглубь, и там, где месяц назад дремала под кожей сырая искристая муть, теперь стояла сухая чистота. Соль подсушила, сосны дожали, и хворь, которой нужна была вода, сгинула в моих владениях от засухи.

– Чист, – сказал я вслух. – Совсем чист, Гордей Лукич. Искряницы в вас больше нет, как и в санатории: вы были последним.

Старик посмотрел на свою руку, ту самую, одеревеневшую, которую мы лечили ему с осени, потом на здоровую, где месяц назад цвели бледные звёздочки. Потом шмыгнул носом и поклонился в пояс – сначала Лизе, потом мне.

– Вот ведь как оно, – проговорил он не сразу. – Привёз вам заразу на весь дом, а вы меня за это лечили да в тёплую пристройку посадили. Торговал я сорок лет, барин, всякий обмен видал. А вот такого не видал.

– Такой обмен у нас называется лечением, – ответил я. – Куда теперь? Комната ваша в гостевых стоит, никто её не занимал.

– А можно мне... – Гордей замялся, что случалось с ним редко. – Можно мне при новом лесе состоять? Я слыхал, там птицу кормить надо, рябину смотреть, за ручьём приглядывать. Я человек здоровый теперь, сидеть без дела не приучен, а рассказчик знатный, больные подтвердят. Буду ходить, кормить да рассказывать. Жалованья не прошу, харчей довольно.

Лиза посмотрела на меня поверх часов, и в глазах у неё было готовое решение, которое мне оставалось только озвучить.

– Принят, – сказал я. – Смотрителем зимнего леса, с харчами и жалованьем, потому что бесплатно у меня работает только дом. Первое поручение: синицы налетают на рябину быстрее, чем она успевает краснеть. Разберитесь.

– Разберусь! – просиял Гордей и подхватил котомку так, будто в ней лежало назначение на губернаторство.

Когда он ушёл, я положил ладонь на тёплую стену изолятора и сказал дому, что работа его кончена. Комната отозвалась медленной волной, корни зашевелились, и пристройка начала уходить обратно, койка за койкой, окно за окном.

К вечеру у восточной стены осталась только ровная кладка, и Варвара, проходя мимо, погладила её ладонью и поблагодарила вслух.

День заканчивался как надо, и я позволил себе редкую роскошь: поужинал без бумаг, послушал доклад Сухомлина вполуха и поднялся к себе в кабинет с намерением просидеть час над чертежом купален и лечь до полуночи.

***

Неладное я увидел ещё с порога.

На подоконнике, на всегдашнем месте, ждала ореховая горка. Вечерняя, свежая, Степан насыпал её после ужина по заведённому порядку.

Горка стояла нетронутой орех к ореху.

– Пушок, – позвал я вслух.

Ответом мне была тишина, причём какая-то неправильная. Не та, что бывает, когда наглый зверь дуется и вредничает.

Я даже его голос не слышал. И это меня напрягло.

Пушок лежал за горкой у самого стекла, вытянувшись на боку.

Я взял его в ладони, и он не шевельнулся. Тельце было вялое и едва тёплое, лапы висели, и рыжий хвост, вечный флаг его самомнения, обвис. Дыхания я не услышал. Нашёл его чутьём: один вдох, длинная пропасть тишины, потом ещё один, и сердце частило еле слышно, вполсилы.

– Пушок, слышишь меня?

В голове моей не отозвалось ни единым словом.

Я положил его на стол под лампу и повёл чутьём вглубь, по всем правилам, которым выучился за этот год у чужих постелей. Кровь чистая, лёгкие чистые, сердце и жилы целы – ни яда, ни искры, ни хвори. Маленькое звериное тельце было в норме от усов до хвоста – здоровее некуда.

Оно просто гасло, постепенно и без единой причины.

Холод по левую руку я почувствовал ещё до того, как мой дед проявился. Валерьян встал у стола целиком, без обычного мерцания, и наклонился над белкой так низко, что борода прошла сквозь столешницу.

– Давно он так? – голос у деда был незнакомый.

Небывалое напряжение. И я могу его понять. Ведь в Пушке живёт его настоящий потомок. Тот, кто ранее был в моём теле.

– Горка вечерняя, нетронутая. Значит, с ужина. Дед, я его смотрел насквозь. Он здоров. Полностью, понимаешь? А всё равно угасает.

– Вижу, что здоров, – огрызнулся Валерьян и провёл ладонью над рыжим боком. Один раз, другой – и всё быстрее. – Вижу... Позови его. Ты. Тебя он слышит всегда, хоть спит, хоть дуется. Зови!

– Я звал.

– Громче зови! По-семейному! Мы ведь все теперь одной крови!

Одной крови. Человек из другого мира, белка и призрак. Ну и семейка…

– Пушок, – сказал я в третий раз, наклонившись к самому уху с кисточкой. – Орехи стынут, барон.

На это он отозвался бы из любого сна и из любой обиды, я знал это твёрдо.

Но он не отреагировал даже на орехи.

Валерьян выпрямился, и я впервые за всё наше знакомство увидел: дед не знает, что делать. Он смотрел на белку, и свечение его дрожало по краям мелкой рябью.

– Тело здоровое, внучок, – проговорил он тихо. – Хоть сейчас пускай в пляс. Я такие дела знаю, сам его в это тело сажал своей рукой. Держаться там есть за что – и века хватит. Угасает не тело.

– Тогда что угасает? Говори, дед.

Дед поднял на меня глаза, и в них стоял страх, которого я не видел у него даже в подземелье.

– Он сам.

Глава 2

– Что значит – он сам? – обратился я к Валерьяну. – Ты же говорил, что души наши перемещал лично. И связал их накрепко. Что мою, что его.

Валерьян замялся и умолк на несколько долгих секунд, и я его не торопил: в технике переселения душ разбирался во всём нашем странном семействе только он. Нюансов там хватало – и таких, о которых я даже спросить не смогу правильно.

– Вязал я их накрепко, – проговорил он наконец. – Тут ты прав, внучок. Только заметь, несмотря на это, в твою крепкую душу вселился квартирант, как ты его называть повадился. Хотя как по мне, так к нему больше подходило слово “паразит”,– призрак нервно усмехнулся. – Крепость узла не спасает от того, что лезет со стороны. А с его душой начались проблемы, и природа их мне пока до конца не понятна.

– Давай переберём варианты, – предложил я. – Может, что-то зовёт его с того света. Может, болезнь – из тех, что бьёт не по телу, а по душе. Что-то магическое, что влияет на душу.

– Может, и так. А может, и иначе. Зов с того света штука известная: застрявшую душу тянет обратно, коли срок её вышел, а держаться не за что. Только у Пушка держаться есть за что, я сам тот узел вязал. Болезнь души тоже бывает, я про такие слыхал. Только все те хвори приходили снаружи, от проклятия или от места дурного, а у нас тут ни того, ни другого: земля твоя чище чистого.

– Тогда есть и ещё вариант, – продолжил я. – В него поселилась искра и начала влиять на душу. Мы ведь до конца не выяснили, как эта дрянь работает.

– Насчёт искр я даже не уверен, что это болезнь, – Валерьян качнул головой. – Рыб она заставляла изменяться, делаться страшными, это я видел своими глазами. Только у них изначально нет источника в душе. А у той твари он был, и она изменилась так, что стала сильнее. Твой план с прудом был хорош, внучок. Иначе я и не представляю, как её можно было убить. Мои предки до этого понимания так и не дошли.

– Хорошо, – я задумался. – Допустим. Можно проверить. Если искра ушла дальше, это можно увидеть.

И я вновь склонился над неподвижным тельцем Пушка.

В прошлый раз я рассматривал его чисто с физиологической стороны: кровь и лёгкие, сердце и жилы. Теперь мне требовалось проникнуть глубже, и вот это было сложно. Магией Вельского я научился работать скорее поверхностно: видеть болезни да понимать, что и куда течёт. То, что предстояло сейчас, было на совершенно ином уровне.